отказываются от союза с анархистами, не допускают их на свои конгрессы. В противоположность анархистам, социалисты настаивают на необходимости проводить свои идеи парламентским путем. Из членов социал-демократической партии в германском рейхстаге только самые крайние элементы считают теперешний порядок вещей вынужденным, подготовительным, за которым должна последовать внезапная социальная революция. Большинство же смотрит на свою деятельность как на парламентскую борьбу за власть, чтобы, добившись ее, провести различные частичные реформы в духе социализма.
Однако в этой перемене фронта нельзя не видеть уступки [времени] военной тактике — сознательной или бессознательной, все равно. Сколько бы ни говорили социалисты о своей лояльности, сколько бы ни называли они свои партии «национальными», — социализм по самой сущности должен быть революционным и международным. Ряды социалистов пополняются преимущественно из пролетариев, а «у рабочих нет отечества», заявлял еще «Манифест» Маркса. Программа австрийской партии (1888 г.) говорит: «Мы отрицаем национальные преимущества, как родовые, половые и имущественные». Из таких отрицаний, составляющих душу социализма, с необходимостью вытекает отрицание всего многовекового культурного развития[34].
Все, что было достигнуто до сих пор человечеством, достигнуто именно [национальными] силами любви к семье, к родине, к своему достоянию. Социализм отрицает такую любовь. На месте красочности прежней жизни он хочет поставить белую доску, на которой выведет свои, новые, еще небывалые узоры. Если бы социалисты были последовательны, они должны были бы признать, что никакие «частные реформы» не могут привести к этому. И только «вопросы тактики» не позволяют социалистам признать в анархистах своих верных братьев. Прежде чем строить новую, еще небывалую общественную жизнь, — должно сокрушить все современные устои. Прежде чем осуществить социалистическое государство, надо затопить Париж, сжечь и развеять остатки Акрополя, пустить в опустевшие университеты шакалов и сделать из драгоценных телескопов балки для шалашей! Надо прежде стереть в душе человека все воспоминания десятитысячелетней культуры, все смутные отголоски, танцующие в нашей душе от времени египетских пирамид, которые строили наши предки, и даже от тех дней, когда наши пращуры кочевали по «незапамятным» плоскогорьям Памира. Если бы социалисты договорили до конца, если бы они смели иногда сознаваться сами себе, — они должны были бы поставить на своем знамени первым словом вопль: «Спалим!»
Выборы в рейхстаг этого года не могут оказать особого влияния на политическую жизнь Германии. Германия по своей конституции прежде всего монархическое государство, и она мало зависит от своего рейхстага. Рейхстаг даже не может самостоятельно провести ни одного закона. Но выборы этого года имеют значение грозы для всего мира. За социалистических депутатов выступило свыше 4 000 000 избирателей, стало быть, число сторонников социализма во всяком случае больше. Это уже не только армия, а целое государство! Торжество социализма (в Западной Европе, конечно) дело если не завтрашнего, то послезавтрашнего дня.
<Июнь 1903>
Папство
«Взгляните на королей на смертном одре. Чтобы избежать ада, сбросить оковы грехов в день суда, они молят священников о помощи. А какой, не говорю священник, но мирянин обратится к королю, чтобы спасти свою душу?.. Духовенство, которое служит посредником между Божеством и впавшим в грех миром и в руках которого таинства, возрождающие мир, должно стоять на земле выше всего. Самая попытка царей, князей, людей светских отказаться от опеки Церкви внушена им диаволом, стоящим во главе всего государственного строя».
Так писал, в XI веке, папа Григорий VII, знаменитый соперник германо-римского императора Генриха IV. Обе спорящие стороны стояли как бы в разных мирах. Императоры были в самой сутолоке жизни, там, где «делалась история», где решались судьбы народов. Церковь смотрела на эту земную юдоль с своей внеземной высоты. Для нее государственные события и мелкие семейные заботы любого частного человека были равны. Все это было то, о чем сказано: «довлеет дневи злоба его». Церковь не хотела знать судьбы народов и государств, она знала только судьбу отдельных человеческих душ. Генрих IV, в жизни, был глава священной римской империи, средоточие тысячей воль, вершитель дел пол-Европы. Но перед Церковью был только Henricus rex Henrici filius[35], заблудившийся сын, которого надо было спасти от козней диавола. Как бы ни выделялись среди людей красавцы, богачи, короли, гении, пред лицом Бога равны все. Различия людей — местные, земные; их равноценность — премирная, мистическая. Нищие духом и нищие властью, как мудрецы и владыки, имеют свою надежду на вечное блаженство. История спрашивает: велик ты или ничтожен? Духовник: в чем ты грешен? Полюсы истории — застой и прогресс; полюсы церкви — грех и святость. Императоры были представителями истории; папы — церкви.
Притязания папства — только конечные выводы из тех предпосылок, на которых зиждется весь католицизм. Он утверждает, что мирянам, мимо священников, нет пути к Богу. Священство утверждено Господом как посредничество между Богом и людьми. Петру было вверено пасти овцы Христовы. Апостолам дана была власть «вязать и разрешать». Если отнять у священства эту власть, передаваемую через таинства, их служение обратится в простую службу, вроде, например, военной. Но вся жизнь христианина должна быть устремлением к Богу. На всех путях жизни, в низкой доле, как в великой, христианин должен искать одного — «подражания Христу». Нет разделения обязанностей светских и духовных. Как могут быть у человека, последовавшего за Христом, особые, вне христианского долга, дела?
На протяжении всей своей двухтысячелетней истории папство не изменяло своей точке зрения. Иные папы сознавали ее яснее, другие смутно, третьи даже пытались сдвинуться с нее, но какая-то внутренняя необходимость, наперекор волям отдельных лиц, направляла сквозь века деятельность святого престола. Папы были людьми гениальными и ничтожными, святыми и развратными, — папство возвышалось и падало, но смысл его не изменялся.
В средние века папству давалась возможность реально осуществлять свои притязания. Обаяние Рима, связанное с воспоминанием о римской империи как о временах мира и благоденствия, возносило римского первосвященника на недосягаемую высоту. То обстоятельство что папство было единственным международным учреждением во всей христианской Европе, распавшейся в дребезги феодализма и, однако, сознающей свое единство пред лицом Ислама, — делало из пап естественного главу всего христианского мира. Папы короновали «римских» императоров; папы руководили крестовыми походами; папы силой отлучения смещали династии… И такие папы, как Николай I, Григорий VII, Бонифаций VIII, со всей полнотой выставляли идею папского примата.
Новая история началась величайшими ударами папству. Вся Восточная церковь отреклась от общения с Римом. Окрепшие государства отказались повиноваться папской воле. Возникла реформация. Но именно в эпоху величайшей опасности для самого существования папства был созван Тридентский собор. С особой обстоятельностью и решительностью он подтвердил все притязания пап и между прочим
