у очага старой шкурой. Очаг сложен из плоских камней, в нём дышали угли, над ними на крюке висел чёрный котелок, и из-под крышки парило. У стены — широкая лавка, накрытая овчиной, в углу — сундук, окованный железом. На стене висели связки сушёных трав и какие-то тёмные коренья. Окошко затянуто мутной кожей, света давало мало, оттого больше освещал огонь да масляный светильник на столе.
На лавке у стены сидел мальчишка лет десяти. Худой, востроглазый, в подвёрнутой не по росту рубахе. Смотрел на меня во все глаза, прижавшись спиной к стене, — не то от страха, не то от того жадного детского любопытства, которое страх перебарывает.
Барко сидел за столом во главе, всё в том же тулупе, только шапку снял, и голова под ней оказалась лысоватой, в седом венчике. Он повёл рукой, указывая мне на свободный табурет напротив.
— Садись.
Я кивнул, прошёл в глубь горницы и скинул капюшон. Стряхнул с плеч налипший снег у порога, чтобы не нести его дальше. Мальчишке улыбнулся.
Тот скосил глаза на Барко исподтишка. И я понял: то ли сын, то ли внук, но старика этот мальчишка почитает за высшую власть в доме. Без его молчаливого позволения и вздохнуть лишний раз не смеет.
Барко ничего не сказал. Я сел на табурет.
— Благодарю, что в дом пустили. — Я придвинулся ближе к очагу, протянул к углям руки. — И правда озяб знатно. В такую погоду на драконе летать — скажу вам, дело не из приятных. Ветер до костей пробирает.
Улыбнулся снова, сам понимая, как это звучит. И от самих этих слов — «на драконе летать» — внутри опять разлилось то тёплое и дурацкое, что не отпускало с утра. Зоопсихолог, который мечтал хоть раз услышать от зверя слово, теперь сидел и говорил «летать на драконе» так, будто это обычное дело.
— Не могу себе и представить, каково это, путник. — Барко повёл плечом. — Тут я тебе не советчик и не собеседник. Не моё это.
Он обернулся к Сайне, что хлопотала у очага. Женщина уже шла к столу, поставила передо мной глиняную чашку и кувшинчик с тёмным отваром, от которого шёл кисловатый травяной дух.
Я было полез за пазуху, достал ту самую лепёшку, что мне дали у крыльца. Барко поднял ладонь.
— Оставь. Сгодится ещё в дороге.
И снова глянул на Сайну. Та без слов ушла за перегородку и вернулась с миской. На этот раз поставила что-то получше лепёшки — густое варево, в котором плавали разваренные коренья и тёмные волокна сушёной рыбы. Я вдохнул запах, и во рту тут же набралась слюна, а в груди потеплело ещё до того, как я взялся за ложку.
— Спасибо.
— Ешь. — Сказал Барко твёрдо, как приказ. — Да отвар пей. Это это нужное. У нас тут без него зиму не протянешь. Травы горные, корень с осыпей. Греет изнутри, да кровь гоняет. Старики говорят, на одном этом отваре деревня и держится, когда мороз становится так, что плевок на лету стынет.
Сказав это, он едва заметно усмехнулся и снова покосился на Сайну.
Женщина за стол не села. Отошла к лавке и опустилась рядом с мальчиком, обняла его за плечи.
Я принялся за еду. Горячо и сытно, после холода и голода вкуснее ничего не бывает. Ел не торопясь, хоть и хотелось накинуться. Распробовал отвар. Кисловатый, с горчинкой. И едва глотнул — по пищеводу пошло тепло, как от глотка крепкого. На лбу выступила испарина, и я и впрямь почувствовал, как греет из нутра.
— Греет, правда, — сказал я и опять улыбнулся.
Поймал себя на том, что улыбаюсь сегодня чаще, чем за все последние месяцы вместе взятые. Видно, сказывались на мне эти быстрые перемены — после цепей лагеря, после Ямы, после Мглы и долговязов вдруг очаг, горячее варево и люди, которые тебя не хотят сломать. Пусть и относительная, шаткая, но свобода.
Старик кивнул, но ничего не ответил. Хлебал свой отвар.
Я ел дальше молча. Думал: доем, поблагодарю и пойду. Дальше видно будет.
— Дядь, а ты как на драконах летаешь?
Тихий голос, полный того особого детского интереса, который не спрячешь. Мальчишка не выдержал видно.
Я обернулся. Он глядел на меня во все глаза блестящие в свете очага.
Усмехнулся и глянул на Барко. Тот не повёл ни одной мышцей лица. Я снова посмотрел на мальчика.
— А что, тоже летать хочешь?
— Я⁈ — Мальчишка поперхнулся и тут же залился краской до самых ушей.
Не знаю, зачем я так спросил. Просто в его вопросе было что-то такое, что граничило не с любопытством даже, а с личным, спрятанным желанием. Почти с мечтой.
— Да я… я не смогу. — Он завозился, опустил глаза. — Да и драконы… с ними так не выходит. У нас… — Он снова стрельнул взглядом на Барко, явно побаиваясь. Но, видно, что-то увидел в стариковых глазах — какое-то молчаливое позволение, — и продолжил: — У нас виверна-то своя есть. Только она кроха, на ней не полетаешь. А других приручить никогда не выйдет. Это только… эти, как их… связанные могут. — В голосе его прорезалась досада и смущение разом.
— Ну. Вообще-то не совсем так, — сказал я серьёзно. — В Империи летают не только связанные. Там много кто летает — на послушных драконах. На тех, которых… которых ломают силой.
Мальчик примолк. Потом нахмурился и опустил глаза.
— Ломают? Как в клане ломают?
— Да. Как в клане.
— Не. — Он мотнул головой. — Так я не хочу. Мы свою виверну любим. Мы её не ломали.
Он глянул на старика, когда тот коротко кашлянул — знак, что мальчишка наговорил лишнего.
А мне как раз стало любопытно. Откуда у глухой деревни виверна, и как они её приручили. Я отложил ложку, посмотрел на Барко.
— Виверна, значит, ваша.
— Наша, — сказал он ровно, без особого желания развивать.
Но интерес мой пересиливал его нежелание.
— И как же вы её приручили?
Старик прищурился.
— Не приручали. Клан отдал. Давно. Старая она уже, виверна-то. Дали как почтовую, чтоб у нас связь была на всякий случай. Им так удобнее — чтоб деревня под рукой была, чтоб весть подать могли.
— А-а. — Я кивнул, задумавшись. — Ну так клан её и сломал, выходит. Вам уже ломаную отдали.
— Неправда! — выкрикнул мальчик и подался вперёд. — Она не ломаная! Мы её любим, кормим хорошо и не бьём!
В голосе было столько протеста и обиды, что я невольно поднял ладонь — мол, тихо, не серчай.
Затем я помолчал. Доказывать тут было нечего и незачем.
