имею. Был подмастерьем, теперь беглец, за которым гоняются. Голос мой против Грохота — это шёпот против ветра. Если что и выйдет, то не скоро и не само собой. Вам бы лучше своей головой подумать, что делать, если у меня ничего не получится.
— Подумаем. Куда денемся. — Старик скосил глаза на Сайну.
Та стояла, глядела на нас во все глаза, не на шутку встревоженная, и видно было, что половины не понимает. Цепляется за отдельные слова — «клан», «прилив», «полезет» — и от этих слов ей делается дурно.
— Потом расскажу, — бросил ей Барко негромко, в голосе на миг проступило что-то домашнее.
Она поджала губы и опустила взгляд.
Я перехватил связку поудобнее, прижал к боку.
— Ну. — Старик повёл плечом. — Покорми своих да лети отсюда, как уговорено.
— Так и сделаю.
Я уже было повернулся, но он окликнул:
— А куда собрался-то?
Хороший вопрос, сказал я себе. И сам на него ответа не имел.
Посмотрел в сторону, где у крайних дворов лежал на снегу Искра, а рядом возился Сухарь. Дальше на Искре я лететь не мог — сорвусь и разобьюсь. Назад, в лагерь, лезть очертя голову было бы глупо. Я застрял. Болтался в этих хребтах, как зверь, обложенный со всех сторон, и любое направление вело либо в петлю, либо в тупик.
— Покормлю сперва, — сказал я, не глядя на старика. — А там видно будет.
Поднял глаза. Он смотрел на меня внимательно, прищурившись, и я понял, что он эту мою заминку видит насквозь. И тревогу, да то, что плана у меня нет.
Он не стал ничего говорить. Только кивнул сам себе, повернулся и пошёл к крыльцу. У самой двери остановился и вдруг обернулся.
— Ладно. Дух с тобой, зайди уж, что ли. — Голос стал чуть мягче. — Покорми своих, а после зайди. Отвара горячего выпьешь, да погреешься. Вижу, озяб ты крепко.
Я кивнул, искренне удивлённый этой переменой. Сухой и неприветливый старик, который только что отказывал мне в куске хлеба, вдруг звал в дом — обогреть. Видно, прилив этот зацепил его крепче, чем он показывал. А может, и не в приливе дело. Может, увидел, что я и впрямь не враг, а такой же мёрзнущий и голодный человек, как любой на тракте.
Я пошёл по колее назад, к своим.
Из домов теперь глядели в открытую. Кое-где приоткрылись двери, кто-то уже стоял на крыльце, кутаясь в шубу. Видать, как только заметили, что староста принял меня по-доброму, страх отпустил, и взяло верх то, что в таких местах всегда сильнее страха, — любопытство. Человек на драконе сел у их околицы. Будет о чём судачить до самой весны.
Дошёл до драконов.
Сухарь почуял запах раньше, чем я подошёл, — вскинулся, запищал радостно, затоптался на месте, расправляя и складывая крылья. Искра повёл себя сдержаннее. Поднял голову, весомо зарычал из груди и медленно качнул шеей из стороны в сторону. Тоже учуял, только грозовой не суетился, а ждал, как ждёт старший, которому суетиться не по чину.
— Ну вот, ребята. Есть еда. Живём.
Я присел на корточки, развязал травяной жгут. Связка распалась на брикеты. Тяжёлые, плотные, как сухой торф, только маслянистые на изломе. Я отдал Искре большой кусок. Сухарю отделил поменьше.
Дракончик не утерпел. Сунулся мордой, пытаясь хватить ломоть прямо у меня из рук, пока я ещё отламывал.
— Тихо, тихо. — Я отвёл руку, накрыл его морду ладонью, мягко надавил вниз. — Не воруй. Получишь своё. Всё получишь.
Он отступил, фыркнул и переступил лапами. Я положил его долю перед ним на снег.
Драконы принялись за еду. Оголодали оба прилично — это было видно по тому, как жадно взялись. Искра рвал плотные куски, чавкал низко и спокойно, как ест зверь, который знает, что добычу у него никто не отнимет. А Сухарь грыз и всё время поглядывал — то на меня, то на Искру. Будто ему мало было просто есть, нужно ещё видеть стаю, проверять, что все на месте, что старший доволен, что я никуда не делся. Так едят молодые в стае — одним глазом в миску, другим на вожака.
— Ешьте, ешьте. — Я поднялся и отряхнул колени. — А я ещё отойду. Тоже перекушу да побеседую. Вы тут будьте.
Показал им ладонью на это место — «здесь». Искра скользнул по мне тёмным глазом и снова уткнулся в еду.
Я пошёл назад.
У дома Барко уже собралось человек пять или шесть. Завидев меня, чуть подались в стороны, да зашептались. Я глянул на них спокойно и отчего-то на душе у меня сделалось тепло. Простые люди, живущие своими малыми делами в глухой деревне на краю мира. В прошлой жизни я любил такие места. Бывало, заберусь в дальнее село, постучусь к какой-нибудь бабке, попрошусь переночевать, привезу ей городских конфет или платок — и она рада-радёшенька, да и я рад. Здесь было то же самое нутро у людей. Только вместо городского гостинца — человек с неба на драконе.
Дошёл до двери и постучал.
— Клановый, что ли? — раздался голос за спиной.
— Да какой клановый. — Это другой, помоложе. — Вон же на драконе прилетел. В клане-то на драконах не летают, виверн приручают да дрейков на цепи держат. Летать у них некому.
— А может, и летают. Ты почём знаешь, что у них там делается.
Я обернулся и улыбнулся им.
— Слышь, мил человек. — Низенький хитрый старичок шагнул вперёд, осмелев, спросил уже в открытую: — Ты кто таков будешь?
— Путник. — Улыбка вышла усталая, есть хотелось до рези, и в тепло хотелось. — Путник я. Большего и не скажу. Сам пока толком не знаю, кто я такой.
Дверь отворилась. На пороге встала Сайна.
— Ну чего собрались, свора любопытная! — прикрикнула она, но беззлобно. — По домам давайте! Не смущайте гостя да старосту!
— А ты не ругайся, Сайна! — отозвалась баба из тех, что стояли. — Серый Камень не старостин, общий! Хотим и знаем, кто к нам пожаловал!
Сайна замахала на них рукой — мол, потом, потом. В жесте не было злости, одно «после узнаете, дайте срок». Бабы заворчали, но подались назад.
Сайна отступила, открыла дверь шире и кивнула мне внутрь.
Я зашёл.
В лицо пахнуло теплом, дымом и варевом. После морозного ветра в нос ударило так, что у меня на миг защипало глаза. Дом был невелик — одна вытянутая горница, задней стеной вросшая в скалу. Низкий закопчённый потолок, балки тёмные от старой копоти. Но по местным меркам тут был достаток, и видно его было сразу. Земляной пол застелен
