живым. Как только ускользнула, он умер. Тотчас, в ту же секунду.
И теперь ему тягостно.
Она ему отказала.
«Нет».
Дурочка. Ни одна женщина в Равендорме не сказала бы ему «нет». И дело не в том, что внешне он приятен, а, скорее в том, что такого человека не посмели бы оскорбить отказом. Как бы опасен не был его дар, любой аристократ отдал бы за герцога свою дочь — даже в мьесы. А уж опозоренную — тем более.
А эта сказала «нет».
Аарон прикрывает веки, устало трет виски, а затем поднимается со стула, разминая затекшие мышцы, и смотрит в окно — он ее хочет. Безусловно, не как любовницу. Внешне она нисколько его не привлекает. Когда он впервые ее увидел, ей было семнадцать. Отец привез ее, как дебютантку на первый в ее жизни бал. Сайгар тогда был еще способен присутствовать на всяких торжественных мероприятиях, хотя и недолго. И вот он вызвал к себе Аарона, пригласил его на балкон и со смехом указал на несуразную, полную и нелепо одетую, слегка сутулую девушку, которая потерялась в парковом лабиринте. Она блуждала среди кустов, пыталась продраться сквозь них и тихо хныкала, опасаясь подать голос. И Аарон тогда смотрел на нее сверху вниз, с балкона.
— Как думаешь, герцог, эта идиотка оттуда, вообще, выберется? — спросил у него король, облокачиваясь на перила и вдыхая ночной воздух.
В ту пору Сайгар был еще красив и силен, хоть болезнь изрядно его подточила.
— Позвал узнать мое мнение? — Аарон оторвал взгляд от леди, чтобы ненароком ее не прикончить, если она решит вскинуть голову.
— Готов с тобой поспорить, что в нашем саду появится еще одно приведение. Теперь рыжее.
— Я пошлю туда слуг, — сухо сказал Аарон, потому что надсмехаться над женщиной, пусть и ничтожно слабой, он не собирался.
— Да погоди же ты. Эта дура сейчас порежет себе все руки — полезла в кусты диких роз. Вообще, я звал тебя по другому поводу, но смотреть, как леди Лейн лезет поверх живой изгороди, гораздо увлекательнее.
— Она дочь Чезара? — герцог удивленно вздернул бровь и сложил на груди руки. — Кто додумался выслать ей приглашение на этот сезон? Ее дар еще не проснулся. Кто ее теперь возьмет?
— Для рода Лейн это последний шанс. Чезар подумывает запереть ее в келье. Наследница рода оказалась слаба, уродлива и глупа. Первородная мать не выбирает таких. Если ее никто не возьмет сейчас, то не возьмет никогда. Через год ей уже восемнадцать…
Аарон вновь перевел на нее взгляд — она исколола руки и тихо плакала, сев на землю. Раздражающе скромная и тихая. Безвольная. Слабая… И ничего в его душе даже не дрогнуло в тот раз.
— Отдай ее Блейку, — произнес он. — Пусть женится на ней.
Герцог помнил, насколько сильно понравилась эта идея Сайгару. Король как раз придумывал, как именно наказать зарвавшегося лорда, который едва не обольстил его фаворитку.
По прошествии трех лет Аарон пожинал плоды собственных решений. Но кто бы знал, что та самая девчонка, которая потерялась в королевском лабиринте, станет женщиной, которой герцог Элгарион предложит свое покровительство.
Его терзает пустота. С уходом Неялин, эта пустота стала и вовсе необъятной.
Аарон давно так не увлекался.
… почему же…
Возможно, это просто азарт. В Неялин нет ничего, что может его привлечь. Впрочем, в ней обнаружилось кое-что интересное — внутренняя сила. Рыжая дурнушка злила, раздражала, заводила и манила, как нечто неизведанное, мощное и превосходящее. В ней жил непоколебимый дух.
Проклятье.
Герцог усмехается собственным мыслям. Едва она коснулась его, он растерял всю свою разумность. Когда он в последний раз говорил хоть с кем-то с таким интересом? Когда был одержим идеей владеть другим человеком? Получить, даже против воли?
Этого не было даже с Эммой. То была любовь — сильная, юношеская и чистая. Хрупкая и ранимая, оставляющая шрамы на сердце. И Аарон по-настоящему любил — безумно, и это больше не повториться. Никогда.
Герцог Элгарион сильно изменился — чувствам в его сердце больше не было места. Но владеть Неялин, как диковинной зверушкой, он хотел. Хотел стать тем мужчиной, перед которым она склонится, кого признает сильнее и отдаст себя. Доверит.
— Я просто рехнулся, — бормочет Аарон.
И признается самому себе, скрежеща зубами, — хочет ее.
Хочет и все.
Герцог сглатывает. Молча наливает в графин воды, жадно выпивает, ощущая, как буквально падает в самую пучину ада — ему дьявольски жарко, в груди все дрожит от нетерпения.
В полнейшей тишине Аарон одевается, механически повязывает платок, выправляет манжеты. Неялин сама установила правила игры — не хочет добровольно, буде иначе — он заберет ее силой. Глупышка решила, что он позволит ей — аристократке из древнего рода — вести жизнь обычной горожанки.
Первородная Мать должна наградить такую строптивицу самым сильным из своих даров. Что, если сила в Неялин все-таки проснется?
Что если…
Аарон даже думать ни о чем не может. Ее слова звенят в его голове: «…я вижу, у вас есть сердце». Он купил бы ей дом — какой она захочет. И приезжал бы туда, чтобы просто слушать, как она ворчит, что она думает о политике, власти, о погоде, о каких-нибудь нарядах. А она бы возилась в саду, как бунтарка, не подпуская садовников к своим розам… Аарон бы просто касался душой ее души… такой целительной, сильной, целостной и… гордой. Вдыхал воздух, пропитанный ее дыханием, и снова ощущал жизнь на кончиках пальцев.
Что это…
Неялин, как свежий ветер. Как бушующая стихия. Как непокоренная вершина. В ней все — абсолютно все — вынуждает Аарона забыться и алчно, до смерти захотеть окунуться в нее, испить до глотка.
Святая Первородная.
Стоит ли, вообще, связываться с ней? Леди Лейн опорочена, а положение Великого герцога не предполагает связи с использованными женщинами, которых подозревают в неверности. Он и она — это насмешка над правящей династией Тэнебран. Его отец бы перевернулся в могиле.
Аарон накинул камзол, подошел к зеркалу, склонился, уперев ладони в тумбу, и посмотрел в свои глаза — льдисто-холодные, обрамленные черными ресницами. В этих глазах закручивался снежный смерч.
Она сказала «нет». Как, вообще, посмела?
Ему — «нет»!
И убежала, а он отпустил. Идиот. Просто последний дурак.
Неялин что-то забрала с собой. Что-то важное. Без чего тяжело дышать. Но Аарон с этим успешно справится — он и так давно мертв, нечего
