равно невероятно красив. У меня есть возможность бесстыже разглядывать его лицо с идеально-точеными лицами, подобными древнегреческой статуе Аполлона. Шрам над верхней губой, нисколько не портящий его безупречную красоту, лишь придает его образу больше таинственности, и мне едва удается удержаться от того, чтобы провести по нему кончиками пальцев. Я перевожу взгляд ниже – на его торс, высеченный словно из камня. Осознание, что он лежит передо мной без рубашки, одновременно смущает и интригует. Оправившись от первого потрясения, я замечаю на его смуглой коже груди небольшие белесые шрамы – свидетельство того, что передо мной не просто изнеженный аристократ, но солдат со своей невероятной историей. Его натренированное тело состоит из сплошных мышц, очевидно являющихся результатом изнурительных тренировок. Сколько всего мне о нём неизвестно. Странное чувство разъедает меня изнутри – этот человек является живым воплощением истории, свидетелем тех событий, который современные ученые анализируют и интерпретируют, как хотят. Он же видел всё это своими глазами – великие сражения, загадочные праздные балы, политические распри правящей элиты – это было его реальностью.
Неожиданно тело Даниэля пробирает мелкая дрожь. Один раз, затем другой. Я подскакиваю с пола, коря себя за то, что раньше не догадалась накрыть его чем-то. Но в гостиной нет ничего подходящего, нужно бежать за одеялом наверх и снова наблюдать картину, достойную фильма ужасов.
Взгляд устремляется к камину справа от меня. Была не была.
– Я разожгу огонь, – на полке над ним замечаю что-то похожее на спички, а в самом камине дрова.
– У меня уходит где-то десять минут, чтобы огонь наконец начал разгораться, и я мысленно хвалю себя за то, что справилась. В комнате сразу становится теплее, и я возвращаюсь к Даниэлю.
Все это время он молча наблюдает за мной задумчивым взглядом. Мне хочется наконец задать вопрос, который мучает меня весь вечер, хочется узнать, что здесь произошло, но он меня опережает.
– Не нужно было меня спасать, – его голос звучит не так слабо, как раньше. Он говорит медленно и вкрадчиво. – Я уже говорил, что не могу умереть…
– Тогда, что?.. Что произошло? – осторожно интересуюсь я, опускаясь рядом с ним на колени. – Зачем вы это сделали?
Дэниэль какое-то время молчит, и мне кажется, что я не дождусь ответа и вовсе. Но неожиданно он поворачивает голову так, чтобы смотреть мне прямо в глаза, и мое тело напрягается. В его взгляде открыто читается полное отчаяние.
– Я не могу умереть… но пусть ненадолго мой разум погружается в блаженную пустоту – в ней нет мыслей, нет чувств, нет воспоминаний. В ней я – ничто, – на последних словах его голос звучит совсем глухо.
– А как же сон? – пытаюсь возразить я. – Неужели единственный способ дать отдых уму – убить себя?
– Я не могу спать, Стейси… Вернее, конечно, могу, только у меня не выходит. – Он делает паузу, и тяжело сглатывает. – Боюсь, вы не сможете меня понять, но… я сто пятьдесят лет являюсь заложником собственного разума, скитаюсь в пучинах своего сознания, теряя связь с реальностью. Мои мысли не дают мне покоя. А моя душа, если от неё ещё хоть что-то осталось, является одновременно моим судьей и палачом. Я не был глубоко моральным человеком. Я соблазнял, врал, убивал. Иногда мне кажется, что ад стал бы куда более легким для меня наказанием, чем полуторавековое заточение наедине с самим собой… А тут ещё и вы.
– Что вы хотите этим сказать? – возмущенно спрашиваю я.
– Вы – ещё одна зарубка в числе моих прочих прегрешений.
Мне не удается найтись с ответом, и потому я продолжаю молчать, в надежде, что он закончит свою нелепую мысль.
– Ваше появление абсолютно сбило меня с толку. – Он переводит взгляд с моего лица на потолок, и уголки его губ приподнимаются. – Такая необычная, властная, уверенная в себе… да ещё и в неподобающем виде… абсолютно прекрасная. В моей голове снова стали возникать образы, давно забытые и…
– Я похожа на неё, как две капли воды, – выпаливаю я, не успев подумать над своими словами.
Мне хотелось отложить разговор на потом, оставить до лучших времен, но его признания опять всколыхнули во мне противоречивые чувства. И раз уж он сам заговорил об этом, пришло время расставить все точки над i.
Дэниэль молчит, и тогда я продолжаю.
– Почему вы не сказали, что она могла перемещаться к вам в картину? Почему позволили мне снова и снова копаться в том, что итак уже было вам известно? Я должна была пройти десять кругов ада, прежде чем смогла добраться до истины, но вы и так все знали!
Его дыхание становится тяжелым, и он устало потирает лицо рукой, сжимает переносицу, хмурит лоб, но не произносит ни слова. Я отворачиваюсь к камину, и на мои глаза наворачиваются слёзы. В комнате пахнет костром, поленья потрескивают, и всё это в сочетании с полумраком комнаты создает впечатление, что сейчас Рождество, а не середина лета.
– Я сразу догадался, что вы часть проклятья… и сразу понял, что вы мой второй шанс на долгожданный покой, вот только… – слова даются ему с трудом. – Я не смог рассказать вам обо всем, потому что побоялся… в первые жизни испугался, что все закончится. Это странное ощущение – одновременно желать смерти, и в то же время пытаться оттянуть этот момент. Во мне впервые за долгие годы проснулось любопытство, я снова мог смеяться, шутить, спорить с кем-то кроме самого себя… я почти почувствовал себя живым. А потом снова всё испортил, поддался эмоциям и позволил себе украсть у вас поцелуй.
Я обдумываю его слова.
– Последнее как раз объяснимо, – я горько усмехаюсь. – Я напомнила вам ее, и…
– Стейси, вы ни капли на неё не похожи! – прерывает меня Дэниэль. – Вернее сказать, у вас во многом одинаковые черты лица, если задуматься, только вот вы – другая. Елена была наивным и милым ребенком, в то время как в вас читается жизненная мудрость, зрелость, состоятельность. Смею предположить, что все девушки из вашего времени обладают подобными качествами, но, увы, убедиться в этом мне никогда не удастся.
Последние слова, сказанные им, повисают между нами, поднимая новую волну напряжения. Пока что вся информация, которую мне удалось найти, свидетельствует о том, что Дэниэля нельзя вернуть к жизни. Однако, поездка в монастырь все же дала мне надежду. Я должна самостоятельно прочитать дневники Катрин Монвуазен, чтобы отыскать хоть какие-то зацепки. И судя по словам господина Де Лабома, в нём самом пробудилась крохотная жажда жизни, возможно, даже,
