чудовищем.
Палата Келена находилась в конце коридора — небольшая, светлая, с окном, выходящим на внутренний двор. Я остановилась у двери, положив руку на ручку, и заставила себя вдохнуть глубоко, медленно, пытаясь собраться с мыслями и найти слова, которые объяснят необъяснимое.
Хотя какие слова могут это объяснить?
Он уже всё знает.
И ненавидит меня за это.
Толкнула дверь и вошла.
Келен лежал на койке у окна, повернувшись лицом к стене. Правая рука была загипсована от кисти до плеча, белая повязка контрастировала с загорелой кожей, на шее виднелись синяки — отпечатки пальцев Кьяртана, которые останутся там ещё несколько дней. Он не пошевелился, когда я вошла, не обернулся, даже дыхание не изменилось.
Но я знала, что он слышал меня.
Всегда слышал.
— Келен, — начала я, и голос прозвучал тихо, дрожа от эмоций, которые невозможно было контролировать. — Я… я пришла попрощаться.
Молчание. Долгое, тяжёлое, полное того презрения, что ощущалось даже без слов.
Я шагнула ближе, останавливаясь у изножья кровати, и сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали.
— Знаю, что ты не хочешь меня видеть, — продолжила я, глядя на его спину. — Знаю, что ненавидишь меня сейчас. Имеешь право. Но я должна была прийти. Должна была сказать…
— Уходи, — оборвал он, и голос прозвучал глухо, без эмоций. Просто приказ.
Я сглотнула, чувствуя, как в груди что-то сжимается от боли.
— Келен, пожалуйста…
— Уходи, — повторил он, громче, и в голосе появилась та ярость, что кипела под поверхностью. — Немедленно.
Я стояла, глядя на его спину, на напряжённые плечи, на сжатый кулак левой руки, которая лежала поверх одеяла. И чувствовала, как слёзы снова наполняют глаза, хотя я думала, что уже выплакала все за последние дни.
— Прости, — прошептала я, и голос сорвался. — Прости меня. Я любила тебя. Правда любила. Всё это время, несмотря ни на что…
Келен медленно повернул голову.
Лицо было бледным, искажённым от боли — не физической, а той, что разъедает изнутри. Глаза смотрели на меня с таким презрением, что хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, перестать существовать.
— Ты шлюха чудовища, — произнёс он, и каждое слово было как удар ножом. — Не любовь это, а болезнь. Извращение. Ты спала с ним десять месяцев, Рен. Десять месяцев открывала ему ноги, целовала, стонала под ним. А потом приходила ко мне и улыбалась, будто ничего не произошло.
Я качнулась, словно получив удар, и схватилась за спинку стула, чтобы не упасть.
— Это было не так, — прошептала я, и голос дрожал. — Ты не понимаешь…
— Понимаю прекрасно, — оборвал он, и в голосе появилась та холодная ярость, что не оставляла места для сомнений. — Ты выбрала его. На той площади, когда упала на колени и умоляла не убивать меня, ты сделала выбор. Выбрала дракона вместо меня.
Слёзы хлынули потоком, и я покачала головой, тянясь к нему дрожащей рукой:
— Я не могла дать ему убить тебя! Понимаешь? Не могла смотреть, как ты умираешь! Если бы я не вмешалась…
— Значит, я бы умер, — закончил он, и в голосе зазвучала та горечь, от которой сердце разрывалось на части. — Умер бы, но сохранил честь. А ты предпочла опозорить и себя, и меня, и всех, кто тебе доверял.
Я стояла, глядя на него сквозь пелену слёз, и чувствовала, как внутри что-то окончательно разрушается. Как последняя надежда на прощение, на понимание, на то, что он сможет увидеть правду, рассыпается в прах.
— Надеюсь, дракон сожрёт тебя, — произнёс Келен, отворачиваясь к стене. — Когда устанет играть. Надеюсь, ты умрёшь медленно и мучительно, осознавая, что заслужила это.
Но этим не закончилось.А могло ли?Кабинет мастера гильдии выглядел пустым без Торгуса. Его портрет всё ещё висел на стене — суровое лицо, седые волосы, глаза, в которых читались годы опыта и мудрости. Но кресло за массивным дубовым столом теперь занимал другой человек.
Маркус Тейн — заместитель Торгуса, мужчина средних лет с жёстким лицом и холодными серыми глазами. Он никогда меня не любил. Считал, что женщины не должны быть охотниками. Что это мужская работа, требующая силы и выносливости, которых у слабого пола нет.
Интересно, изменилось ли его мнение после того, как я принесла больше голов чудовищ, чем половина его любимых «настоящих мужчин»?
Вряд ли.
Предубеждения живучи.
Я вошла в кабинет, когда меня вызвали, и сразу почувствовала атмосферу — тяжёлую, враждебную, полную того осуждения, что не нуждалось в словах. Вдоль стен стояли старшие охотники — мужчины и женщины, с которыми я бок о бок сражалась годами. Которым доверяла. Которые, как я думала, доверяли мне.
Сейчас они смотрели на меня так, словно я была врагом.
Маркус сидел за столом, держа в руках свиток с печатью совета гильдии. Лицо было непроницаемым, но в глазах читалось удовлетворение — то самое, что появляется у людей, когда они наконец получают возможность расправиться с тем, кого давно ненавидели.
— Войдите и закройте дверь, — приказал он, кивая на порог.
Я вошла, закрывая дверь за спиной, и остановилась в центре комнаты. Подняла подбородок, заставляя себя держаться прямо, не показывать страха или слабости, хотя внутри всё сжималось от предчувствия катастрофы.
Держись.
Ты охотник.
Была охотником.
Маркус развернул свиток, и в комнате повисла тишина — абсолютная, звенящая. Он начал читать, и голос звучал официально, холодно, без тени эмоций:
— Решением совета Гильдии Охотников, собравшегося в полном составе третьего дня месяца Огня, охотник Ренелин Кайера приговаривается к пожизненному изгнанию из рядов гильдии.
Слова ударили, как удар кнутом.
Я стояла неподвижно, сжимая руки в кулаки, и заставляла себя дышать — медленно, глубоко, не показывая, как каждое слово разрывает что-то внутри.
Маркус продолжал, не поднимая глаз от свитка:
— Обвинения: предательство товарищей, сотрудничество с врагом, сокрытие информации, поставившее под угрозу жизни членов гильдии.
Я сглотнула, чувствуя, как в горле встаёт ком, и заставила себя продолжать стоять прямо, не опускать взгляда, не дать им увидеть, как это ранит.
— Приговор, — продолжал Маркус, и в голосе появилось то удовлетворение, что невозможно было скрыть, — пожизненное изгнание. Обвиняемая обязана сдать все знаки отличия, оружие, принадлежащее гильдии, и покинуть территорию в течение часа. Возвращение карается смертью.
Он поднял глаза, встречаясь со мной взглядом, и усмехнулся — коротко, злорадно.
— Сдавайте знаки, — приказал он, протягивая руку. — Немедленно.
Я
