успокоиться. Мол, не я такой, жизнь такая. Только это ложь. Самообман. Оправдание для тех, кто не хочет смотреть правде в глаза.
Пальцы сжимают руль до хруста. Костяшки белеют. Перед глазами ее лицо в ту ночь, когда она все узнала. Шок. Распахнутые глаза, полные неверие. А потом пустота. Та самая пустота, которую я вижу сейчас в своем отражении. И слова, которые я тогда пропустил мимо ушей, они теперь разрывают черепную коробку:
“Где был мой глоток воздуха, Сергей? Когда я не спала ночами с Полей?”
Мне стыдно.
Боже, как мне стыдно.
Это не просто эмоция. Это физическая боль. Тошнота подкатывает к горлу, под ребрами саднит, будто там рана, которая никак не заживает. Стыдно за свой менторский тон. За свое высокомерие. За то, как я отмахивался от ее попыток поговорить, когда сам уже падал в пропасть. Я был глух. Слеп. И жесток. Эгоистичный, самовлюбленный кретин, прикрывающий свою гниль.
Завожу двигатель. Машина вздрагивает, оживает. Включаю первую передачу, плавно трогаюсь с места. Город спит. Улицы пустынны, укрыты свежим снегом, который искрится в свете фонарей. Красиво. Холодно. Чисто.
Я не прошу прощения.
Мысль приходит четкая, тяжелая, как удар под дых. Я не имею права. Марина может не простить меня. Никогда. И это будет справедливо.
Это будет правильно.
Если она вычеркнет меня из своей жизни, но позволит мне хотя бы редкие встречи с дочкой, я приму это. Молча. Без истерик. Без попыток давить на жалость, манипулировать, доказывать, что я исправился. Потому что исправиться нельзя. Можно только начать заново. С нуля. А в моем случае с минуса.
Подъезжаю к дому. К моей новой норе. Безликой двушке, которую снял второпях, когда ушел из дома и расстался с Олей. Идиот.
Мебель из “Икеи”. Голые стены. Вечная, абсолютная тишина.
Паркуюсь и выхожу из машины. Снег хрустит под ногами. Вхожу в подъезд, поднимаюсь на лифте. Пятый этаж. Коридор с тусклым светом. Подхожу к двери и вставляю ключ в замок.
Щелчок.
Захожу внутрь.
Вакуум. Даже холодильник молчит, будто боится нарушить эту мертвую зону. Раздеваюсь медленно, будто во сне. Вешаю куртку в шкаф. Ставлю ботинки на полку. Все происходит автоматически. Мысли где-то далеко.
Прохожу на кухню. Включаю свет и смотрю на чайник. Надо бы согреться.
Нажимаю на кнопку. Стою, смотрю, как поднимаются пузырьки вверх и как закручивается спираль внутри. В голове пульсирует: Завтра в десять. Завтра в десять у ее подъезда.
Рука сама тянется к выключателю. Щелчок. Чайник замолкает, не успев закипеть. Не хочу. Не надо. Ничего не надо.
Плетусь в спальню. Включаю свет. Широкая кровать с жестким матрасом. Тумбочка. Полупустой шкаф. Сажусь на край. Простыни холодные, скользкие, все еще пахнут порошком. Как в гостинице. Как в морге.
Падаю на спину. Смотрю в потолок. Белый. Пустой. Одинокий плафон висит над головой. Прислушиваюсь к себе. Все тело ломит. Каждая клетка ноет. Глаза закрываются сами, но мозг не выключается. Он гоняет по кругу картинки прошлых лет. Ее заразительную улыбку. Ее красивые руки. Ее заразительный смех. И как все это разбилось вдребезги.
А потом приходит оно. Самое страшное.
Поля.
Дочка. Моя маленькая кровиночка. Ямочка на подбородке. Глаза, огромные, серые, как у меня. Они смотрят на меня снизу вверх с такой верой, с такой любовью, что сердце сжимается. Она верит, что папа самый лучший. Самый сильный. Самый добрый.
Я убил этого папу.
Я украл у нее счастливое детство. Украл семью. Украл ощущение безопасности. Я задушил его своими руками. Своим эгоизмом. Своей похотью. Своей слабостью.
В груди что-то обрывается. С такой дикой, нечеловеческой болью, что я реально сгибаюсь на кровати.
Я должен быть рядом.
Это единственное, что у меня осталось. Единственное, что я могу сделать. Даже если Марина никогда больше не посмотрит на меня как на мужчину. Даже если я навсегда останусь для нее чужим человеком. Даже если мое единственное место в ее жизни будет лишь строчка в документах: “отец ребенка”. Я буду рядом.
Глава 37
Сергей Голова гудит. Я проваливаюсь в сон и тут же выныриваю из него. Кажется, уснул минут на тридцать, не больше. Тело ломит, во рту сухо.
Скидываю ноги с дивана, тру ладонью лицо, пытаясь стереть с него следы этой бессонной ночи. За окном ни души.
Собираюсь быстро, на автомате. Джинсы, свитер, пальто. Выходя из дома, хватаю ключи от машины.
Зимний холод пробирает до костей, пока я завожу машину. Дворы пусты, город лежит в праздничной коме, и только редкие машины проезжают мимо меня.
Я резко торможу у знакомого кафе, к счастью, они работают. Оглядываю его. Она любила кофе именно из этой кофейни. Без сахара, капучино на соевом молоке. Беру один для нее и пытаюсь успеть ровно к десяти.
Я подъезжаю к ее дому ровно в десять. Глушу мотор и смотрю на знакомый подъезд.
Смиренно жду, когда она выйдет.
Через пять минут дверь подъезда открывается. Она выходит. Я сразу вижу, что она не спала. Совсем. Это читается во всем: в чуть замедленных движениях. Лицо бледное, почти прозрачное, под глазами темные, почти синие тени. Губы поджаты.
Она замечает машину и идет прямо ко мне. Не смотрит по сторонам. Ее шаги ровные, но как будто ей тяжело отрывать ноги от земли.
Я выхожу, чтобы открыть ей дверь. Старая привычка, от которой я так и не смог отказаться. Она останавливается передо мной, поднимает взгляд. В ее серых глазах пустота и глубокая, бездонная усталость, в которой можно утонуть.
— Привет, — говорю я тихо. — Привет, — ее голос хриплый от бессонницы. Она оглядывается. — Поля у тети Веры. До обеда. — Хорошо. Как мама? Ночью не звонили? — спрашиваю я, открывая пассажирскую дверь. — Нет. Не звонили. — Она садится в машину. — Спасибо, что приехал.
— Не за что, — отвечаю, закрывая за ней дверь.
Обхожу машину, сажусь за руль. Чувствую, как салон наполняется ее духами и холодом зимнего утра. Достаю из подстаканника бумажный стаканчик, протягиваю ей.
— Кофе. Капучино без сахара.
— Спасибо, — она забирает стаканчик и прижимает его к груди, будто пытаясь согреться.
Включаю передачу, и мы трогаемся. Я смотрю на дорогу, но краем глаза вижу ее. Она сидит, прижавшись виском к холодному стеклу, все также сжимая стаканчик, не делая ни глотка.
Я не пытаюсь говорить дальше. Слова словно закончились.
Мы подъезжаем к больнице. Серое здание выглядит мрачно и неприветливо. Паркуюсь, глушу машину. Марина словно зависает в пространстве, глядя
