дополнительный контакт. Вы можете приехать?
Я не могу дышать. Словно грудь сдавило тугим обручем. Смотрю на новогоднюю скатерть в крошках, на оливье, которое мы так и не доели, на мигающую гирлянду за окном. Все это внезапно кажется жалким, ненужным, какой-то глупой детской игрой. Вся эта мишура, весь этот шум и обиды, кажутся абсолютной чепухой.
— Да. Да, конечно, я… я сейчас. Какой корпус?
Я ищу взглядом ручку, бумагу, но пальцы не слушаются, стали ватными. И тут из-за моего плеча протягивается рука. Сергей молча кладет передо мной блокнот и откручивает ручку.
Я записываю автоматически все, что говорят, киваю в трубку, бормочу что-то вроде “спасибо”. Вешаю. Поднимаю на Сергея глаза. Вся моя злость, все обиды, все это рассыпается в прах, обнажая голый, детский ужас.
— Марин? — тихо, но очень близко произносит Сергей. Его рука на мгновение касается моего плеча, и я слегка вздрагиваю. — Что-то случилось
— Мама… — вырывается у меня хриплым, надтреснутым шепотом. — В больнице.
— Поля спит? — его голос низкий, пробивается словно через толщу воды в мое помутневшее на минуты сознание.
Я лишь киваю, сжимая губы, чтобы не расплакаться. Слов не находится.
— Разбудим ее или я поеду один в больницу, а ты останешься с Полей?
— Поеду с тобой. А Полю… Что же делать? — Паника начинает подступать, сжимая горло. Ребенок, ночь, Новый год… Мысли, путанные и беспомощные, носятся вихрем, пока одна наконец не выстреливает ясностью.
— Тетя Вера, — выдыхаю я, и сердце срывается от безумной надежды. — Она же на одной с нами площадке живет. Она говорила, что одна сегодня будет. Посидит немного, да спать пойдет. Дети с внуками разъехались. Попросим ее посидеть здесь, в квартире, пока Поля спит. Это лучше, чем будить и везти ночью ребенка в больницу.
— Хорошо. Давай сделаем так.
Дрожащими пальцами набираю номер. В трубке очень долго звучат гудки. Один, другой, третий… Кажется, это длится вечность. Я уже почти готова бросить эту затею, но, наконец, слышу сонный, удивленный голос.
— Вера Петровна? Простите, что в такой час… это Марина, Вы дома?
— Мариш? Что случилось, родная? — ее голос мгновенно проясняется, в нем слышится тревога. — Да-да, я дома, задремала перед телевизором.
Я делаю глубокий, неровный вдох, пытаюсь говорить четко, но слова выходят скомканными.
— С мамой беда… ее в больницу забрали. Из больницы звонили. Мне нужно срочно ехать. Вы… вы не могли бы… присмотреть за Полинкой, пока мы с Сергеем до больницы съездим? Она крепко спит, ее даже будить не надо, просто посидеть в квартире… Я понимаю, ночь, праздник…
— Господи, родная моя… В больницу? Конечно, конечно! Я сейчас же. Одну минуточку, просто халат накину. Поля-то спит?
— Спит… — выдыхаю я, и от ее согласия по телу разливается слабость, смешанная с облегчением.
— Ну и отлично. Идите, собирайтесь, не теряйте времени. Я уже бегу.
Вешаю трубку. Сергей, не теряя ни секунды, уже надевает пальто и ботинки.
— Я спущусь, заведу машину, чтобы прогрелась. Ты собери нужное и встречай Веру Петровну.
Он быстро выходит. Я смотрю ему вслед. Эта его способность взять на себя часть груза, оставляет во мне странное, смешанное чувство. Благодарность, которую я не хочу сейчас испытывать. И ту самую, давно забытую, опору.
Через несколько минут тетя Вера, в пуховой шали, с торопливо убранными в хвост волосами, и с добрыми, все понимающими глазами, уже в нашей прихожей. — Вера Петровна, я не знаю, как вас благодарить…
— Да что вы, Мариночка, — она машет рукой, берет меня за плечи. — Не благодарите. Идите уже.
Я наспех объясняю, где чай, еда, сую ей в руки ключи, бормочу что-то о том, во сколько мы постараемся вернуться. Я еще раз заглядываю в комнату. Поля спит, безмятежно уткнувшись носом в плюшевого зайца. Прикрываю дверь.
— Не торопитесь, вы там с мамой будьте. Обо всем договоритесь. Ребенок под присмотром, — успокаивает она меня, мягко выталкивая в коридор. Ее руки теплые и твердые. — Поезжайте. И все будет хорошо.
Выхожу на лестничную клетку. Дверь подъезда открывается с привычной тяжестью. На улице морозно. Вдалеке слышны салюты. Люди во дворе, собравшись кучками, зажигают бенгальские огни. О чем-то разговаривают, громко смеясь.
Машина Сергея стоит у подъезда, мотор работает ровно, из выхлопной трубы струится густой теплый пар. Я открываю дверь и сажусь на свое привычное сиденье. В салоне пахнет его одеколоном, морозной свежестью.
— Все хорошо? — спрашивает он тихо, прежде чем тронуться.
— Да… Спасибо, — так же тихо отвечаю я, уставившись в темное окно, по которому ползут отражения фонарей.
— Не за что, — он мягко отпускает тормоз, и машина плавно трогается с места. — Госпиталь, первый корпус, правильно?
Я киваю, сжимая руки в кулаки на коленях. Улицы залиты теплым светом гирлянд и фонарей. Эта праздничная иллюминация сейчас кажется издевкой. В голове проносятся самые страшные картины, и я гоню их прочь, сосредотачиваясь на дороге.
Вдруг рука Сергея ложится поверх моей. Теплая, сильная. Я вздрагиваю, но не отдергиваю.
— Все будет хорошо, Марин, — говорит он чуть слышно, глядя на дорогу. — Держись. Скоро увидишься с мамой. Она сильная.
Я киваю, сжимаю губы, чувствуя, как предательская дрожь, наконец, прорывается наружу и сотрясает все тело. И в этот миг, в этот маленький, заснеженный миг, я позволяю себе опереться на это тепло.
Глава 34
Дорога до больницы сливается в темный, мерцающий огнями тоннель. Я сижу, прислонившись головой к стеклу, и его рука по-прежнему лежит поверх моей. Я аккуратно освобождаю свою руку, убирая ее в карман пальто.
Он въезжает на пустынную территорию больничного комплекса, безошибочно находит первый корпус. Паркуется и глушит машину. Дверь авто открывается, и холодный воздух бьет в лицо.
— Идем, — коротко говорит он.
Я робко киваю и следую за Сергеем. Мы заходим в ярко освещенное приемное отделение.
Внутри царит сонная, немного напряженная тишина. В воздухе висит запах антисептика и кофе. Я делаю шаг к стойке, но Сергей мягко опережает меня.
— Позволь мне, — говорит он так спокойно, что я замираю. Я смотрю, как он наклоняется к медсестре, тихо и четко что-то объясняя. Он называет фамилию мамы.
Через какое-то время к нам выходит молодой, усталый врач. Сергей снова берет инициативу на себя, и доктор, кивнув, начинает говорить. Слова из-за стресса и усталости сбиваются в один сплошной комок.
— …Есть подозрение на транзиторную ишемическую атаку. Если говорить обычными словами — микроинсульт.
Слово “микроинсульт” звучит устрашающе.
— Но… это значит… — я пытаюсь вставить слово, но голос пропадает.
— Это значит, что требуется
