А я задремала, старая. Ну как там мама? Что сказали врачи?
Я подхожу, сажусь на корточки рядом с креслом и беру ее теплую руку в свои ледяные ладони.
— Микроинсульт, теть Вер, — слова даются с трудом, горло снова сдавливает. — Но она в сознании, разговаривает. Утром будут делать обследования. Врач сказал, шансы хорошие, если вовремя начали лечить.
— Господи, — она мелко и быстро крестится свободной рукой. — Хорошо, что успели. А ты сама-то? Дрожишь вся. Выпить надо чаю горячего, а не сидеть здесь со мной.
— Все хорошо, — качаю головой. — Вы главное... спасибо Вам огромное. Если бы не Вы…
— Да брось, Мариночка, — она машет рукой, и я замечаю, как дрожат ее пальцы, то ли от возраста, то ли от пережитого волнения. — Я ж понимаю. Мы ж люди, друг другу помогать должны. А Поля — ангел, даже не просыпалась. Я раз десять заходила, дышала над ней. Спит, как сурок.
Она с трудом поднимается из кресла, кряхтя, поправляет халат. Плед соскальзывает на пол, я автоматически подхватываю его.
— Вы с Сергеем-то как? — вдруг спрашивает она, пытливо заглядывая мне в глаза. — В больнице остался или же… неужто на работу поехал в такое время? Или, — вздыхает она и делает паузу, — поссорились?
Вопрос застает врасплох. Я отвожу взгляд, чувствуя, как к щекам приливает жар, смешанный с горькой усмешкой.
— Дела у него есть, — снова уклоняюсь от ответа, пытаясь лишний раз не волновать теть Веру. Не дай бог, давление подскочит.
— Ох, молодежь, какие же дела могут быть в новогоднюю ночь, — вздыхает она и вдруг прижимает меня к себе, к своему мягкому, теплому плечу. — Дома надо быть с семьей. Ты держись, дочка. А я пойду, не буду тебе мешать. Устала ты, ложись спать.
Я провожаю ее до двери.
— Спасибо вам огромное. Правда. Я даже не знаю, чтобы я делала.
— Да перестань ты, — бурчит она, заматываясь в шаль, но в глазах тепло и мягкость. — Поле передай, что баба Вера ее целует. И не вздумай переживать. Все наладится. Бог даст, все наладится.
Дверь за ней закрывается с мягким щелчком. Тишина обрушивается на меня с новой силой.
Я стою в прихожей, прислонившись спиной к холодной стене, и слушаю, как затихают ее шаркающие шаги на лестничной клетке. Потом шаги стихают, и наступает абсолютная, звенящая тишина.
Заглядываю к Поле. Она спит, раскинувшись, один кулачок под щекой, второй сжимает крепко мягкую игрушку. Ее лицо расслабленное. Ох уж этот детский мир.
Я слегка прикрываю дверь и иду в свою комнату. Раздеваюсь на автомате. Чищу зубы, глядя в зеркало на свое отражение. Бледное, с синяками под глазами, с размытым взглядом. Я почти не узнаю себя.
Падаю в кровать. Темнота и тишина квартиры обволакивает. Но сон не приходит. Мысли, сдержанные днем усталостью и адреналином, теперь вырываются на свободу.
Мама в больничной палате. Холод ее пальцев. Сергей. Его голос: “Я буду рядом. Что бы ни было”.
Я ворочаюсь, пытаюсь прогнать разные ощущения.
С ним сейчас проще. Мысль проносится четко и холодно, как лезвие. Проще, когда не надо бороться со всем миром в одиночку, даже если этот “кто-то” источник всей твоей боли.
Я закусываю губу, пока не чувствую вкус крови. Это слабость. Минутная, понятная, человеческая слабость уставшей до смерти женщины. Но на этой слабости нельзя строить жизнь. На ней нельзя ничего менять.
Развод — единственный логичный выход. Единственный способ сохранить остатки самоуважения, очертить границы. Все остальное, это иллюзия. Мираж, порожденный экстремальными обстоятельствами и остаточной мышечной памятью тела, которое пятнадцать лет привыкло к этому человеку рядом.
“Все остальное — минутная слабость, на которой нельзя строить жизнь”, — твердо говорю я себе в темноту пустой спальни.
Я натягиваю одеяло до подбородка, поворачиваюсь набок и засыпаю.
Глава 36
Сергей
Щелчок автомобильной двери разрезает ночную тишину, как выстрел. Короткий. Сухой. Необратимый.
Я смотрю, как она уходит. Марина не оборачивается. Ее фигура в свете уличного фонаря движется к подъезду плавно, будто плывет сквозь этот проклятый снегопад. Легкое пальто, распущенные волосы, которые я так любил когда-то перебирать пальцами.
Дверь подъезда открывается и закрывается. Гулкий металлический звук разносится по всему двору, а следом тишина.
Я сижу, вцепившись в руль, и не могу пошевелиться. Воздух в салоне спертый, но я все еще чувствую ее запах. Ее духи. Легкие, с цветочными нотками, они въелись в обивку сидений. Или мне просто кажется. Или я схожу с ума.
Смотрю вверх на наше окно. Я жду. Сердце колотится где-то в горле, пульсирует в висках, отсчитывает секунды. Пять. Десять. Пятнадцать.
Щелчок.
Желтый квадрат вспыхивает. Теплый, уютный, живой. И в ту же секунду я выдыхаю. Воздух вырывается из легких со свистом, с хрипом, с каким-то звериным стоном. Вес этой ночи, нет, вес последних месяцев, обрушивается на плечи. Я кладу голову на руль, чувствуя лбом прохладную кожу обивки, и закрываю глаза.
Вижу ее лицо в больничном коридоре. Уставшее. Бледное. С бескрайней пустотой в глазах. А когда-то этот человек смотрел на меня как на свою вселенную. Я убил эту вселенную. Собственноручно. Медленно. День за днем.
Поднимаю голову и упираюсь взглядом в лобовое стекло. Темнота за ним кажется бездонной, а в ней, как в зеркале, отражаюсь я. Осунувшееся лицо. Щетина. Глаза с синяками.
Как я докатился до этого? Как?
Вопрос не новый. Он грызет меня каждую ночь, когда я остаюсь один в этой проклятой тишине. Но сегодня он звучит иначе. Сегодня в нем нет привычного самооправдания. Только голая, обжигающая правда.
Я изменил ей.
Я, который клялся быть опорой. Я, который носил ее на руках. Я, который смотрел, как она спит, и думал, что счастливее меня нет человека на земле. Я взял и переспал с другой. Не потому, что полюбил. Не потому, что меня тянуло. А потому что струсил. Потому что показалось, что там, на стороне, я найду глоток воздуха. Свежего. Свободного. Легкого.
Я искал воздух, а надышался гарью.
Раньше мне казалось, что я задыхаюсь в рутине. В пеленках. В ее бесконечной усталости. Я ныл, как мальчишка, требуя внимания к своей великой личности. А она просто жила. Дышала за нас двоих. Тащила. Терпела. Любила.
А я предал.
Слова психолога всплывают в памяти, ровные, безжалостные, как приговор: “Сергей, это кризис среднего возраста. Страх, что жизнь проходит мимо. Поиск подтверждения собственной значимости в чужих глазах”.
Кризис. Удобное слово. Красивая упаковка для банальной слабости. Можно повесить этот ярлык и
