полуметре от моего. От нее пахнет духами, теми самыми, сладкими, приторными.
— Ты знаешь, что он пришел ко мне? Да, перед самым Новым годом. — Голос ее становится тише. — Сказал, что все кончено. Хах, думал, я просто так отпущу его? — Она усмехается. — Я, нет. Я борюсь за свое счастье. А ты… ты просто сидишь и ждешь, когда оно само упадет тебе в руки. Так не бывает.
Она поднимает руку, и коробка с лентой оказывается прямо перед моим лицом.
— Это тебе от меня. Открой же.
— Не трогай ее! — Света дергается вперед, но я выставляю руку, останавливая ее.
Смотрю на коробку. На золотую ленту. На пальцы Оли, побелевшие от того, как сильно она сжимает картон.
— Чего ты хочешь? — спрашиваю я тихо.
Глаза Оли вспыхивают. Она делает последний шаг и теперь между нами сантиметров десять. Я чувствую ее дыхание.
— Чтобы ты исчезла, — шепчет она. — Чтобы ты просто… перестала существовать. Ты проблема, Марина. И пока ты здесь, он никогда не будет моим.
Ее рука дергается. Я не понимаю, что происходит. Коробка летит в сторону, лента разрывается, и я вижу блеск. Что-то металлическое.
Ножницы? Нет, секатор? Она схватила его со стойки или принесла в коробке?
Я не успеваю понять. Воздух разрывается от звука.
— Ольга!
Этот голос. Низкий, хриплый, до боли знакомый, словно останавливает время.
Сергей.
Он возникает на пороге, запыхавшийся, без пальто, в одном пиджаке. Глаза дикие. Он видит нас. Меня, прижатую к стойке, Олю с занесенной рукой, и в этом блеске я различаю… маленькие ножницы для флористики. Изогнутые. Острые.
Сергей быстро бросается к нам. Рывок, и его рука перехватывает запястье Оли.
— Ты что задумала?! — голос срывается на крик. — Опусти сейчас же!
Она вскрикивает, то ли от боли, то ли от ярости. Пытается вырваться. И в этом диком движении лезвие скользит по его ладони, оставляя яркую, красную полосу.
— Пусти! — орет она. — Пусти, пусти!
Он не отпускает. Сжимает ее запястье так, что пальцы разжимаются, и ножницы с металлическим звоном падают на пол. Света тут же отшвыривает их ногой под стойку.
— Ты… — Оля смотрит на него, и ее лицо искажается. — Ты защищаешь ее? После всего, что между нами было?
— Между нами ничего не было, — говорит Сергей, еле сдерживая злость. — Ты просто не хочешь этого слышать. Пойдем.
Он тянет ее к выходу. Она сопротивляется, вцепляется в его руку, но он неумолим.
— Сергей, отпусти! — кричит она уже на пороге. — Ты пожалеешь! Ты! Ты не знаешь, на что я способна! Слышишь, Марин? ПАПА НЕ ПОЗВОЛИТ НАМ РАССТАТЬСЯ! МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ!
Дверь захлопывается за ними, отсекая крик. Колокольчик дергается и затихает.
Тишина. Гулкая, звенящая, абсолютная.
Я стою, вцепившись в край стойки. Пальцы не разжимаются. Смотрю на пол, туда, где только что блеснули ножницы. Где остались капли его крови, маленькие, яркие, на светлом дереве.
— Марин… — Света подходит, берет меня за плечи. — Марина, ты как? Господи, она… она психопатка! Настоящая психопатка! Ты видела? Она же…
Я не слышу ее. Смотрю на дверь. В ушах все еще звенит ее голос: “Ты не знаешь, на что я способна! Слышишь, Марин?”.
Перед глазами его кровь на полу моего магазина.
— Он… он поранился, — шепчу я. — Там кровь…
— Да плевать на него! — Света почти кричит. — Ты чуть не пострадала! Ты понимаешь? Если бы он не вошел…
Понимаю. И от этого понимания внутри все сжимается от ужаса. Что это было? Она правда хотела меня ударить? Или просто напугать?
Все вышло из-под контроля.
Я не знаю. Я ничего не знаю.
Только вижу перед собой ее глаза. Пустые. Безумные. И блеск металла в ее руке.
— Свет, — говорю я, и голос мой звучит глухо, как из-под земли. — Что это сейчас было?
Она обнимает меня крепко и молчит.
Глава 40
Сергей
Я тащу Олю за локоть, не разжимая пальцев. Она впивается каблуками в снег, пытается вырваться, но я держу ее мертвой хваткой. В висках стучит так громко, что, кажется, снег вокруг плавится.
— Пусти! Сережа, мне больно! — ее голос срывается на визг.
— Тебе больно? — рычу я, не сбавляя шага. — А ей? Ты подумала, что ей могло быть больно?
Мы вылетаем на парковку. Я сую руку в карман и вместо ключей достаю кошелек, который Марина выронила, когда я ее подвозил. Я так торопился отдать его, но судьба распорядилась иначе.
В следующий раз. Будет повод снова вернуться.
Я открываю дверь машины.
— Садись.
— Я не сяду! Ты не имеешь права! — Оля упирается руками в дверной проем, смотрит на меня бешеными, мокрыми от слез глазами. — Ты не можешь меня заставить!
Я молчу. Просто смотрю. Секунду. Две.
Она смотрит на меня, а затем вздыхает и, наконец, залезает внутрь. Хлопаю дверью. Обхожу машину, сажусь за руль. Завожу мотор. Рев двигателя заглушает ее всхлипывания. Автомобиль трогается с места.
— Ты… ты с ума сошел, — бормочет она, утирая лицо ладонями, размазывая тушь. — Куда ты меня везешь? Ты понимаешь, что ты наделал? Папа… папа узнает… он тебя уничтожит…
— Мы уже едем к нему, — отвечаю я не оборачиваясь. Смотрю на дорогу. Снегопад усиливается, дворники едва успевают смахивать хлопья. — Как раз лучше познакомимся.
Она замолкает, а потом я слышу истерический, сдавленный смешок.
— Ты… ты серьезно? Ты везешь меня к отцу? Думаешь, он тебя похвалит? Скажет: “спасибо, что приструнил мою дочь”?
— Я везу тебя к нему, — говорю я, не повышая голоса, — потому что ты перешла все границы. Сегодня ты едва не сделала то, за что бы села в тюрьму. И если ты сама не можешь остановиться, то твой отец сможет остановить тебя.
— Остановить? — она поворачивается ко мне и вцепляется в спинку моего сиденья. — Остановить от чего? От любви к тебе? От того, что я хочу быть с тобой? Это преступление?
— То, что ты сегодня сделала, это преступление. Покушение. — Мой голос режет тишину салона. — И я не хочу, чтобы моя дочь росла в мире, где такие, как ты, свободно разгуливают с ножницами в руках.
Она замирает. Секунду молчит. Потом тихо, почти ласково, шепчет:
— А ты боишься за нее. За свою маленькую девочку. Это трогательно, Сережа.
— Заткнись, — выдыхаю я.
— Но ты подумай, — продолжает она, и в голосе появляются прежние, томные нотки, которые когда-то обманывали меня, — Поле нужна мать. Настоящая, заботливая. А не эта вечно уставшая, задерганная женщина, которая только и делает, что ноет и…
— Я сказал, заткнись.
Я нажимаю на тормоз, и машину слегка ведет
