пол к елке. Я вижу, как напрягается спина под тканью свитера.
Отворачиваюсь и иду на кухню. Наливаю чай, и руки дрожат, стукая носиком чайника о край кружки. Со спины доносится шум, шуршит бумага, рвется скотч. А потом... Поля визжит. Не просто кричит, а издает такой пронзительный, абсолютный визг восторга. Да так громко, что я вздрагиваю и непроизвольно оборачиваюсь.
— ДОМИИИК! — ее крик, кажется, содрогает стены. — МАМА! ИДИ СМОТРИ! Самый настоящий! Тот самый, который я хотела!
Я иду на ее крики. Останавливаюсь в дверях. Поля сидит на полу в облаке цветной бумаги, обнимая огромный, нелепо яркий пластиковый особняк. Ее лицо... оно сияет. Сияет полным счастьем, что у меня перехватывает дыхание.
Рядом с ней на коленях, Сергей. Он смотрит на нее, и во взгляде столько нежности, что у меня сводит желудок. Черт возьми, он умеет это. Умеет дарить ей целые миры, делать ее счастливой. Но и умеет забирать его, разрушая все до основания.
— Папа, ты точно передал Деду Морозу мое письмо? — щебечет Поля, заглядывая в окошки домика.
— Точно, — хрипло отвечает он. — Он все услышал.
— Я же говорила! — она хлопает в ладоши, а потом ее лицо становится серьезным. — А знаешь, в садике Настя говорит, что Деда Мороза нет. Что это родители. Она дурочка, да?
Поля смотрит на Сергея, жадно ловя подтверждение своей веры. Сергей медленно выдыхает. Я делаю глоток слишком горячего чая, чтобы не отвечать.
— Дед Мороз есть для тех, кто в него верит, — говорит он осторожно, и его взгляд на секунду находит меня. — И иногда… иногда он работает через родителей.
— Умно, — говорю я, слишком тихо для нее, но достаточно громко для него.
— В школе, наверное, тоже будем Новый год праздновать! И спектакль тоже будет! Хочу быть Снегурочкой! Мам, ты мне костюм сошьешь? Папа, а ты придешь смотреть?
— Поля, — мягко говорит Сергей, прежде чем я успеваю вставить хоть какие-то слова. — Я сделаю все возможное, чтобы быть там. Обещаю.
К полуночи мы, наконец, садимся за стол. Поля, все еще на взводе, тараторит без остановки, строя планы по обустройству кукольного особняка. Мы с Сергеем молчим. Звук ее голоса вперемежку с телевизором немного разбавляют нашу напряженную атмосферу.
Я автоматически накладываю ей салат. Потом себе. Вилка звенит о тарелку. Сергей тянется к салатнице, берет ложку. Его движения медленные, будто каждое требует усилия. Он кладет себе "Оливье", смотрит на него, как на незнакомое блюдо.
— С колбасой? — спрашивает он тихо, что я едва разбираю слова.
Моя рука сжимает вилку.
— Стандартный, — отвечаю я.
Он молча подносит ложку ко рту. Пробует. Медленно жует. Я не могу отвести взгляд. Он глотает. Смотрит в тарелку,
— Вкусно, — говорит он на выдохе. Потом поднимает на меня взгляд. — Так тоже… очень вкусно.
Я поднимаю на него глаза, но ничего не отвечаю. Ком в горле такой тугой, что, кажется, вот-вот лопнут сосуды.
Бой курантов мы встречаем в гробовой тишине. Поля, клевая носом, чокается с нами своим бокалом с соком. Мы с Сергеем поднимаем бокалы, не глядя друг на друга. Шампанское обжигающе кислое.
Я укладываю Полю спать. Она, уже почти во сне. Я спиной чувствую взгляд Сергея на себе. Он стоит в дверях, не решаясь ни уйти, ни подойти.
— Мама, — сонно шепчет Поля. — Я так рада, что папа все же пришел. Папа самый лучший. Самый лучший Новый год!
У меня перехватывает дыхание. “Нет, рыбка, — думаю я, гладя ее по волосам. — Этот самый страшный. Потому что последний”.
— Спи, солнышко, — целую ее в лоб, укрываю ее одеялом. Выключаю свет и выхожу из комнаты, аккуратно закрывая дверь.
Возвращаюсь на кухню. Сергей уже стоит у раковины, моет посуду. Картина настолько привычная и настолько чуждая одновременно, что в глазах рябит.
— Не надо, — говорю я. — Я сама.
— Я почти закончил, — он не оборачивается. — Иди отдохни.
Я не ухожу. Плюхаюсь на стул, смотрю, как двигаются его плечи. На то, как он осторожно, двумя руками, ставит на сушку мой любимый хрупкий бокал — подарок, который он когда-то мне сам и привез.
— Зачем ты сегодня пришел? — спрашиваю я с неподдельным, вымотанным любопытством. — Ты мог просто передать подарок с курьером. Или завезти днем.
Он выключает воду. Вытирает руки. Поворачивается, облокотившись о раковину. Между нами пара метров, но ощущение, что целые километры. — Хотел провести с вами этот вечер, — говорит он просто. Слишком честно. И от этого еще больнее.
— Не смеши, — срывается с губ горькая, короткая усмешка. — Ты так рвался на свободу. Вырвался. И что? Она тебе уже не мила?
— Мне вас не хватает, — продолжает он, не опуская своих глаз. — Может быть, когда-нибудь мне удастся все исправить.
— Исправить? — перебиваю я, и голова начинает слегка кружиться от нахлынувшей волны возмущения. — Опять ты про “исправить”! Сергей, ты что, не понимаешь? Ты не чашку разбил, которую можно склеить! ”Исправить”, “вернуть”, “наверстать”! Ты вообще понимаешь, что некоторые вещи не исправляются?
— Марин, я все понимаю! — он делает шаг вперед, и я инстинктивно отклоняюсь назад. Он замирает. — Я поступил как последний подлец. Я знаю. Но если есть хоть один, чертов, микроскопический шанс… Хоть одна сотая процента… Я не могу просто так его отпустить. Не могу.
Я открываю рот, чтобы выкрикнуть ответ. Чтобы сказать, что шанса нет. Что поздно. Но в этот миг мой телефон на столе взрывается судорожной, агрессивной вибрацией. Незнакомый номер. По спине пробегает ледяная волна. Предчувствие. Холодное и тошное.
Дрожащей рукой подношу трубку к уху.
— Алло?
— Здравствуйте, — женский голос, профессиональный, безличный. — Вас беспокоят из приемного отделения Городской клинической больницы № 1. С вами говорит дежурная медсестра. Скажите, вы дочь Анны Петровны Семеновой?
Мир плывет перед глазами. Сердце как сумасшедшее срывается и бесконтрольно стучит, отдаваясь где-то в горле.
— Да… Я ее дочь. — слегка заикаясь, с трудом отвечаю. — Что-то случилось?
Глава 33
Внутри все обрывается.
— Ваша мама была доставлена к нам сорок минут назад бригадой скорой помощи. У нее был зафиксирован эпизод резкого повышения артериального давления с головокружением и нарушением речи. Предварительно мы говорим о транзиторной ишемической атаке. Состояние сейчас стабилизировали, она в сознании, но необходима госпитализация и полное обследование.
Мама. В больнице… Боже. Сердце замирает, а потом начинает биться с такой силой, что звенит в висках.
— Она… она может говорить? — мой собственный голос звучит как чужой, сдавленно.
— Сейчас да, но речь слегка замедлена. Она смогла назвать ваш номер как
