меня будет на это ой как много времени!
Вскоре мы подошли к какому-то железному ящику странной формы, подвешенному между деревьями в вертикальном положении; буквально спустя несколько минут до меня дошло, что это гроб. Вероятнее всего с серебряным напылением внутри, чтобы не сдохла. Какая изощренная месть.
— И на сколько лет? — хрипло рассмеялась я, даже не имея возможности стереть выступившие слезы. Ненавижу себя за то, что все равно его люблю! Да за что мне это?! Почему я не могу просто быть счастливой.
— Я постараюсь максимально уменьшить время твоего пребывания в этой коробке, — сказал он, открывая крышку с каким-то мощным замком, — он с отводом глаз, заклинанием путаницы, которое не позволит обнаружить его даже при помощи БПЛА, а ещё защищено от воздействия изнутри. То есть дверь ты не выбьешь.
Подняв меня вновь на руки и даже не выдохнув от моего веса, он наклонился к моим губам и аккуратно, мягко и нежно коснулся их своими. Посмотрев на меня с затаенной нежностью, он, перехватив меня поудобнее, стёр большим пальцем слезу, случайно задержавшуюся на щеке. Очень хотелось отстраниться, но из-за препарата я могла лишь поджимать губы.
Единственным осязаемым чувством была боль, которая разрывала меня изнутри. Лишь каким-то чудом мне удавалось не закричать от ее количества и от желания выплеснуть ее наружу. Закричу потом, когда буду убеждена, что рядом никого нет.
— Гордая, — хмыкнул Вениамин, после чего усадил меня в гроб, где было слишком мало места для того, чтобы вытянуть ноги, поэтому он заботливо помог мне их подогнать. Хмыкнула, всё-таки не сдержалась.
— Знаешь, Вень, ты конченая мразь, но я люблю тебя, — горько усмехнувшись, смахнула ресницами очередную слезу, которая, доставляя не самые приятные ощущения, медленно скатилась по щеке, потом по подбородку, а потом капнула мне на руку, к которой стала медленно возвращаться чувствительность. Никак этого не выдавая, я медленно пошевелила пальцами.
— Анна, я знаю. На то и был расчет. Я тебя не люблю, — добил. Уничтожил. Растоптал. А после, с лёгким скрипом захлопнул дверь перед моим носом. Думала, буду сильной? Буду молчать?! Как только щёлкнул замок, я закричала в голос, мечтая кого-нибудь убить.
— Выпусти меня, — прошептала я, а потом закричала, — выпусти, тварь! Открой дверь! Огинский! Да чтоб ты сдох! — я зарыдала в голос и прислонилась лбом к дверце гроба, так теперь могла двигать туловищем. Руки двигались активнее, но сильно шевелить я ими ещё не могла. Лишь слегка подвинуть ближе и скрести ногтями по ледяному металлу.
Я одна... На долгие месяцы, а может годы им десятилетия... А может и столетия... Совсем одна... И врятли меня найдут с такими-то характеристиками у этого ящика!..
Слева от меня послышался писк, а потом по ноге поползла что-то пушистое. Привыкнув к темноте, я посмотрела на небольшую крыску, что оказалась рядом со мной по нелепой случайности.
— Привет, Лариска! — выдохнула я, пересилив себя и улыбнувшись. Уже не одна. А там, глядишь, и жизнь наладится...
И свет дневной увижу...
Глава 17
Какого это, ощущать боль от предательства, которая съедает тебя изнутри?
Какого это, ощущать, что ты брошена и никому не нужна, кроме крысы, что питается твоей кровью и является твоим единственным слушателем?
Какого это, каждый раз, закрывая глаза, чувствовать, что тот, кого ты любила, предал тебя ради... Власти? Или какой-то иной иллюзии?
Сначала я ничего не чувствовала, кроме боли, разрывающей изнутри. Спустя время она утихла, сменившись апатией и пустотой. Спустя какое-то время я научилась различать наступление дня и ночи по пению птиц, даже пыталась считать дни, но довольно быстро потерялась во времени, а потом и смену времён года. Почему-то казалось, что время идёт быстро, а не тянется, наверное, из-за крысы, что очень активничала.
С ней мы, кстати, вскоре смогли установить ментальный контакт. И нет, я не свихнулась, просто... Крыса, питаясь моей кровью, немного "овампирела" и, став со мной одного вида, смогла занять места фаиильяра, так как я ведьма. Просто у большинства это кошки, на крайний случай собаки, но, так как я, как обычно, не из того места выползла, то и фамильяр у меня соответствующий.
Назвала я ее Лариской, вспомнив старую советскую классику. Роль Шапокляк, после того, как я выберусь отсюда, я просто уверена, мне невероятно подойдёт!
На самом деле данная ситуация позволила мне посмотреть на все происходящее с иной стороны. Строя различные теории, я сама же их опровергала и подвергала критике, пока не нашла единственно верную, способную действительно учесть все моменты и нюансы и не развалиться при этом на части.
Повторяя эту теорию изо дня в день, я готовила речь, которую скажу перед тем, как отомстить, да и саму месть неплохо проработала, стараясь сделать так, чтобы правило аббата из "Граф Монте Кристо", гласящее: "Если хочешь мстить, то рой сразу две могилы" на мне не сработало. Хотя, я уже в могиле.
И в моральной, и в самой, что ни на есть, настоящей...
Перед глазами проносилась вся моя жизнь, которая, увы, была далеко не радужной: рождение и смерть матери в родах, жизнь в поместье барона Димсдаля, которому я приходилась дочерью, но он стойко отказывался меня признавать, тяжёлая работа в его доме, потом встреча с Элен, которая официально была незаконнорожденной дочерью герцога фон Козеля, который продал ее за круглую сумму другу, то бишь моему отцу, работа у него в театре, где нас выставляли на посмешище всяческими способами, потом "бунт" с нашей стороны, продажа в таверну-бордель и встреча с Кириллом, который вытащил нас из этого кошмара, дал титул и бессмертие, месть обожаемым родственникам, после которой мы "выгорели" и ничего не хотели, потом постепенное внедрение в жизнь высшего света и спокойная, тихая, счастливая жизнь, где сестра и Валевский воспылали к друг другу чувствами, хоть и отрицают это до сих пор, а я играла роль радивой хозяйки и увеличивала наше состояние различными способами.
Хотя, наверное, самое яркое воспоминание, это день, когда нас продали:
"...Я мяла белую, только что выстиранную юбку из белой, но невероятно грубой ткани и пыталась повыше натянуть то и дело сползающий корсет, стараясь сохранить хоть каплю достоинства.
— Что же теперь с нами будет? — зарыдала Элен, которую так называли на французский манер. В наших же реалиях она была Еленой. Спрятав лицо в руках, она соглнулась пополам и постаралась успокоиться до прихода посланных людей. Сидя в этом ящике на колесах без окон и с одной дверью, я молилась
