На мое изумление мой сосед, музыкальный критик, заметил мне, что действительно, хотя Бек и слаб, но не надо забывать, что он — «Эрен Митглид», а это звание искупает все. Венская публика ценит Бека за прежние заслуги и никогда ее позволит себе его оскорбить неодобрением, а впрочем, добавил критик, кому он не нравится, тот может просто не ходить в театр. В антракте под впечатлением всего вышесказанного я пошел в фойэ и на большой лестнице встретился с Патти, которая выходила из своей ложи, окруженная толпою поклонников и обожателей. Я хотел неуверенно поклониться и пройти мимо, но знаменитая певица, увидав меня, прямо направилась в мою сторону и издали громко меня окликнула. Она была воплощенной любезностью и форменным образом закидала меня вопросами о Москве. Я был несколько сконфужен, так как публика обратила на нас внимание и допытывалась у свиты Патти, стоявшей поодаль, кто тот русский, с которым разговаривает певица. Беседа наша длилась довольно долго, и в продолжение ее лица, сопровождавшие Патти, молча стояли рядом. Лишь в конце разговора, когда позвонили к началу следующего акта, Патти нашла нужным представить меня лишь двум из своих спутников, назвав меня при этом старым добрым Знакомым. Эти два спутника оказались герцогами Орлеанскими, и когда я напомнил одному из них его посещение Большого театра в Москве, то он сразу же сказал, что давно меня знает и помнит, как я показывал ему на сцене движущиеся корабли. Не ограничиваясь этой мимолетной встречей, Патти настояла на том, чтобы я зашел к ней на дом и успокоилась лишь тогда, когда я записал ее адрес.
Я думаю, приведенные примеры вполне подтверждают мою мысль, что побывавшие в России иностранцы всегда высоко ценили русское искусство и ожидали от него больших достижений. Со временем эти ожидания и надежды осуществились самым блестящим образом, и я благодарю судьбу, давшую мне возможность принять участие в этом триумфальном шествии родного театра по сценам искушенного Запада.
Просветителем Европы в этом отношении явился знаменитый антрепренер С. П. Дягилев.
Дягилев был человек небогатый и никогда бы не смог справиться со взятой на себя задачей, если бы не решительность и настойчивость его характера, заставлявшие постоянно итти до конца по раз намеченному пути. Он был большим знатоком театрального искусства и без него Европа не скоро бы узнала, что такое русское искусство в его наивысшем выявлении. Бенуа, Серов, Бакст, Фокин, Санин, Черепнин и Стравинский были ближайшими сотрудниками Дягилева, сумевшего объединить всех этих художников вокруг своего дела. По машинно-технической части сцены он пригласил меня, и я восемь сезонов сопровождал его по всем сценам Европы, участвуя в успехах русского театрального искусства.
Энергия Дягилева не знала границ, в особенности хорошо он умел выходить из самых затруднительных финансовых положений. Раз как то ему были обещаны одним власть имущим лицом двадцать пять тысяч рублей на поездку с группой в Париж. По каким то причинам эту незначительную субсидию в самый последний момент не оказалось возможным выдать. Положение создалось безвыходное, и вся поездка грозила пойти на смарку. Об этой неудаче заговорили в Петербурге, но одно высокопоставленное лицо, хорошо знавшее Дягилева, утешало беспокоившихся артистов и уверенно заявляло: «не тревожьтесь понапрасну, Дягилев не пропадет, он чересчур умный, энергичный и способный человек — вот увидите, он и без денег вывернется».
И действительно каким то непонятным образом Дягилев обернулся и увез всех за границу пожинать новые лавры. У этого человека часто бывали очень и очень тяжелые моменты, но он всегда выходил из них победителем. Дягилевская касса, насколько мне известно, никогда никакими фондами не обладала, но, несмотря на это, жалованье в его театре всегда платили все и полностью. Как то раз в Париже у Дягилева не было ни гроша в кассе, а на другое утро надо было платить несколько тысяч франков оркестру за репетицию. Все в театре знали денежное состояние антрепризы и ждали скандала, но ко всеобщему удивлению на следующее утро все музыканты получили причитающиеся им деньги. Благодаря этому исключительному уменью вывертываться из самых сложных ситуаций, Дягилев пользовался неограниченным доверием как у артистов, так и в высших правительственно-театральных кругах Запада. Он неоднократно отклонял от себя все попытки наградить его каким нибудь внешним знаком отличия и правильно поступал, по моему мнению, так как его и так все отлично знали и уважали и без орденов и почетных званий.
Предприимчивость Дягилева была беспримерна. Раз как то он купил у дирекции московских театров декорации балета «Лебединое озеро» работы художника Головина. Я ему показывал эту постановку в Большом театре и получил от него кроме благодарности приглашение поехать за границу и взять на себя всю техническую часть сцены в его антрепризе. Так как рабочие руки за границей были очень дороги, Дягилев предложил мне захватить с собою несколько человек московских рабочих. Хотя это абсолютно не входило в мои расчеты, но желал поддержать нуждающегося в деньгах Дягилева, я согласился на подобное предприятие и ангажировал за границу четырех способных рабочих из Большого театра. Мои рабочие оказались на высоте и удивляли всех за границей своими техническими знаниями, пониманием театрального дела и скоростью работы. На их труд приходили специально смотреть как местные рабочие, так и члены администрации иностранных театров. Произошли тогда и некоторые характерные курьезы: так, например, парижские рабочие пришли в восторг от наших театральных молотков, выкованных из одного куска стали, и по окончании сезона приобрели эти молотки у русских. В Берлине немецким рабочим чрезвычайно понравилась российская махорка, и они упросили наших продать им этот «замечательный табак», что конечно, было исполнено с большой охотой.
Из постановок, осуществленных Дягилевым, наибольший шум наделали балеты «Петрушка» и «Павильон Армиды». Часть восторгов, вызванных последней постановкой, коснулась и меня. «Павильон Армиды» шел в театре Шатле, специально приспособленном к постановкам феерий. В этом балете была одна чистая перемена, которую мне удалось выполнить довольно оригинальным образом: в одну секунду декорация менялась, уходя одновременно в обе стороны, вверх и вниз. Чистота и быстрота подобного фокуса были еще невиданны в Париже, и я, кроме шумных одобрений, заслужил еще прозвище «русского Калиостро». Музыка к «Павильону Армиды» была написана Черепниным и также понравилась. Черепнин был приятелем Глазунова и имел с ним много общего в музыке — они оба считали себя учениками и последователями Чайковского.
Из оперных спектаклей Дягилева большим успехом пользовались постановки режиссера Санина. Вообще слава этого режиссера была приобретена главным образом благодаря Дягилеву. Санин поражал французов новыми приемами в постановке массовых сцен и
