администрации этого последнего периода был заведующий монтировочной частью В. К. Божовский. Он прибыл в Москву из Варшавы, где занимал какой то административный пост при губернаторе, что не мешало ему интересоваться театром и даже руководить какими то спектаклями для рабочих в народных домах. В. К. Божовский был очень образованный и начитанный человек. В свое время он даже изучал в Лейпциге искусство дирижированья, но бросил эту науку, так как решил, что не сможет пойти в ней дальше простого любительства. Божовский хорошо знал литературу по театру как техническую, так и художественную, и живо интересовался историей театра. Не могу не привести характерное для того времени мнение о нем директора Теляковского, который говорил, что такие образованные люди, как Божовский, совершенно лишние в Управлении театров — они сами могут быть директорами, а Управлению нужны лишь работники, слепо исполняющие распоряжения высшего начальства. Инициатива, скептическое отношение к начальству и культурность сгубили карьеру Божовского — контора его не любила и придралась к первому случаю, чтобы его уволить. Он вскоре умер после отставки, и о нем искренно и сердечно сожалели артисты и технический персонал сцены.
Его помощником по костюмной части был некто Юмашев, служивший ранее тенором в опере. Впоследствии этот человек абсолютно потерял голос и совершенно не мог не только петь, но и говорить.
При Теляковском пришлось мне праздновать свой 50-ти-летний юбилей, во время которого произошел небольшой инцидент. Надо сказать, что незадолго до этого вышло распоряжение от дирекции, что чествование работников монтировочной части разрешается только при закрытом занавесе. Сколь ни тяжело мне было, но делать было нечего, и пришлось подчиниться этому распоряжению. Но вот, когда на сцене началось мое чествование, отголоски которого были слышны в зрительном зале, публика и окружающие громко потребовали поднятия занавеса. Начался невероятный шум, во время которого занавес был отдан вверх. Публика, остававшаяся вся на своих местах, устроила мне грандиозную овацию и долго и громко апплодировала.
Директорство Теляковского было отмечено возобновлением интереса москвичей к балетному искусству. Главной причиной этого явления был приезд в Москву молодого петербургского танцовщика А. А. Горского. Как балетный артист Горский был незначительной величиной, но зато как балетмейстер оказался незаурядным талантом. Во первых Горский был вообще способный человек, а во вторых интересный новатор. Ученик М. И. Петипа, он усвоил себе всю суть классического танца и начал подавать его в новой манере. Одной из его первых постановок было возобновление «Дон-Кихота». Этот балет, считавшийся классическим, шел до Горского в традиционных балетных костюмах и танцы в нем представляли собою всевозможные хитросплетения самых замысловатых хореграфических па. Горский отказался от танцевальных тарлатановых юбочек и тюлевых корсажей и при помощи Коровина одел балетную толпу в стилизованные испанские костюмы. Не ограничиваясь этим, он придал всем танцам национальный характер и перенес зрительный зал в своеобразную Испанию, не лишенную своего очарования. Зрелище получилось крайне интересное, но несколько необычайное. Эта необычайность конечно навлекла на Горского кучу нападок со стороны балетных рутинеров, но настойчивость балетмейстера и та поддержка, которую ему оказывал директор Теляковский, заставили его дойти до конца по раз намеченному пути. Последовавшие за «Дон-Кихотом» постановки «Дочери Гудулы» и «Конька-Горбунка» были выдержаны в тех же тонах и постепенно покорили зрителей, принуждая их согласиться, что не всегда все старое лучше нового. После этих постановок Горский получил оффициальное звание балетмейстера и долго властвовал над художественною жизнью московского балета.
Высшим достижением его таланта были постановки «Корсара», «Баядерки» и «Саламбо». Этот последний балет был особенно роскошен в смысле обстановки. Он делал большие сборы и был снят с репертуара исключительно из за пожара 1914 года, когда погибли все прекрасные декорации, написанные для него Коровиным. С постановкой «Саламбо» в моей памяти связано одно не лишенное интереса воспоминание, ярко характеризующее дореволюционные театральные порядки. В одной из картин этого балета, в храме, появлялась группа змей — они спускались сверху по стене и расползались по сцене. Эти змеи производили гадливое и отталкивающее впечатление, что и требовалось по замыслу Горского. Жена одного из начальствующих лиц театра к несчастью присутствовала на генеральной репетиции и получила от этого эффекта чересчур сильные ощущения. Как только это стало известным, вышло приказание немедленно отменить змей, дабы не тревожить нервы супруги начальствующего лица.
Горский постепенно создал свой кадр новых балетных артистов, с достоинством поддержавших его имя: Е. В. Гельцер, В. А. Коралли, А. М. Балашова, С. В. Федорова, М. М. Мордкин, Л. А. Жуков, и многие другие были виновниками начала новой эры московского балета. Эти артисты прониклись принципами и стилем своего балетмейстера и выступали в его балетах с постоянным успехом.
С своей стороны и я по мере сил и возможностей старался содействовать Горскому и давать что либо новое и интересное в его балетах. В этом отношении на первом месте ставлю сооружение огромного корабля, исполненного по моим чертежам для балета «Корсар». Эта огромная бутафорская машина весом в 600 пудов легко двигалась по сцене, качалась, разваливалась и незаметно убиралась на глазах у публики, так что после этого на сцене оставалось одно волнующееся море.
Когда Горский ставил своего «Дон-Кихота», я также пожелал блеснуть, если не новшеством, то вообще техническим совершенством своего машинного дела и на просмотре декораций показал собравшимся все девять картин балета, не опуская занавеса, при чистых переменах. Теляковский и Коровин были поражены этим фокусом и остались очень довольны предложенным им машинно-декорационным спектаклем.
Русская опера при Теляковском обогатилась крупнейшими величинами. Давно уже Большой театр не видал одновременно на своих подмостках столько замечательных певцов, как А. В. Нежданова, Л. В. Собинов и Ф. И. Шаляпин. На последнем из них невольно хочу остановиться. О Шаляпине много говорят и часто осуждают его за резкости и нервные выходки. Да, я согласен, что подчас Шаляпин позволяет себе лишнее, но разве такой артист не вправе требовать иногда особенного к себе отношения ради своих исключительных дарований? Шаляпин редко раздражается по соображениям личного характера, обыкновенно его дурные настроения тесно связаны с художественным исполнением той или иной партии и при этом факты, их вызвавшие, действительно достойны возмущения.
В личной жизни Федор Иванович совсем иной человек. В интимной компании как он бывает любезен, как прекрасно поет романсы и какой он прекрасный рассказчик! Тот особый юмор, с каким он передает всевозможные случаи с англичанами, совершенно неподражаем. В отношениях со мной Шаляпин всегда был невероятно внимателен. Помню, как то в Париже я приехал в некое многолюдное общество и стеснялся по каким то причинам войти к собравшимся, тогда Шаляпин схватил меня на руки, внес в комнату и таким образом представил окружающим как своего близкого друга. А то вот еще характерный эпизод. Когда я
