справлял свой 60-ти-летний юбилей, Федора Ивановича не было в Москве, но на торжественный спектакль приехала его жена и передала мне от его имени письмо самого трогательного содержания, которое я до сих пор храню.
Нет, пускай Шаляпин порою резок и необуздан, но он все же замечательный артист, которого я глубоко уважаю и люблю, и я искренно жалею, что в настоящее время он совсем забыл Большой театр и больше не поет в Москве.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Заканчивал свои воспоминания, я хотел бы еще поделиться некоторыми своими заграничными впечатлениями. Путешествовал я много на своем веку, часто сталкивался с крупными деятелями иностранного художественного мира, а порой принимал даже активное участие к театральных предприятиях за рубежом. До революции я посещал Европу ежегодно, считая своим долгом знакомиться и перенимать все новейшие усовершенствования сценической техники для применения их в Большом театре. К сожалению, после революции по целому ряду причин я не смог ни разу съездить в чужие края, посмотреть, каковы теперешние театральные новинки.
Мое первое заграничное путешествие, припоминаемое мною смутно, уже описано в первой главе этой книги. За ним последовал целый ряд подобных же поездок, целью которых было все то же желание совершенствоваться в области декоративного искусства.
В те времена иностранцы относились к русскому театру покровительственно, не будучи в состоянии представить себе его совершенство в стране варваров. Правда, те немногие из них, которых судьба случайно заносила в Россию, в корне изменяли свои взгляды и внутренне приходили к заключению, что не Европе учить Россию искусству театра.
В моей памяти невольно воскресают некоторые факты из моей жизни, ярко иллюстрирующие то чувство уважения, которое обыкновенно питали лица, побывавшие в России, к деятелям нашего театрального мира. Со мной лично произошло несколько любопытных эпизодов, в свое время очень меня поразивших и, каюсь, польстивших моему самолюбию. В то время я не мог себе объяснить, чем была вызвана та особенная предупредительность, которая так часто высказывалась по моему адресу за границей иностранцами, побывавшими в России. Теперь мне кажется ясно, что в моем лице они всегда видели одного из представителей русского театра, того театра, которому по их мнению, предстояла такая огромная будущность.
Один случай, особенно мне памятный, будет очень уместно вспомнить именно теперь, когда в Париже с такой пышностью отпразднован 50-ти-летний юбилей существования здания Большой оперы. В конце 60-х годов приехал в Москву генерал Флери, полномочный представитель Наполеона III при русском дворе. Французский посол посетил Большой театр, пришел в восторг от его внутреннего вида и очень заинтересовался оборудованием его сцены. В то время в Париже воздвигалось грандиозное здание Большой оперы. По его просьбе и с разрешения министра двора мною было составлено подробнейшее описание Большого театра с планами, чертежами и указаниями размеров зрительного зала, сцены, фойэ, лож и проч. Эта моя докладная записка была немедленно отправлена в Париж к Камилю Дусэ и архитектору Гарнье, как полезный материал при постройке здания оперного театра. Во Франции чрезвычайно заинтересовались Большим театром, его размерами, удобством расположения мест в зрительном зале и устройством сцены. В виду того, что летом этого же года я собирался в Париж, генерал Флери, рассыпавшийся в благодарностях по моему адресу, снабдил меня официальными письмами за посольской печатью во французскую академию. В Париже и был встречен необычайно любезно Камилем Дусэ и Гарнье, которые не только показали мне во всех подробностях заканчивающуюся постройкой Большую оперу, но и сопровождали меня при осмотре других театров. Они пытливо выспрашивали мое мнение, выслушивали мои соображения и, думаю, были далеки от мысли, что я все время набираюсь от них полезных знаний в области сценической техники. Боюсь утверждать, но полагаю, что во мне они видели человека, у которого можно узнать что либо существенное, тогда как я видел в себе лишь лицо, которому посчастливилось заручиться письмами французского посла.
Другой разительный случай отношения иностранцев к представителям русского театрального мира произошел со мной в Германии. Как то раз я очутился в Мюнхене и, конечно, пошел вечером в недавно отстроенный Принц-Регентен-Театр. Этот театр очень меня занимал, так как по дошедшим до меня сведениям был воздвигнут в совершенно новом стиле в подражание Мюнхенскому Кюнстлер-Театру. Сидя в партере и наблюдая за ходом какого то драматического представления, я вспомнил, что, незадолго до моего приезда, главным директором всех придворных театров Баварии был назначен знаменитый трагический артист Поссарт, тот самый Поссарт, который, неоднократно гастролируя в России, когда то в Москве в Большом театре играл Манфреда в моих декорациях. Желая повидать артиста, в антракте я направился на сцену, но невольно остановился от удивления перед двигавшимся неподалеку от меня шествием. Окруженный толпою раболепных чиновников и артистов, во фраке, увешенный орденами и звездами, с лентой через плечо проходил Поссарт. Он всегда был чрезвычайно представителен и любил держать себя гордо, но теперь он казался по меньшей мере премьер-министром. Я страшно смутился и остолбенел от всего этого зрелища. Воспользовавшись тем, что один из чиновников обратил внимание на мое замешательство, я робко попросил его доложить обо мне директору, заранее уверенный, что Поссарт давно меня позабыл. К моему удивлению через несколько минут тот же чиновник поспешно подлетел ко мне и в самой учтивой форме попросил следовать за собою к директору. Поссарт встретил меня с совершенно необъяснимой любезностью и ласкою. Долго беседуя со мной, он припоминал во всех подробностях постановку Манфреда, расспрашивал о Барцале и о Капнисте и в итоге наговорил кучу приятных слов. В конце разговора он сам предложил мне осмотреть сцену и с необычайным вниманием выслушал мое мнение обо всех новейших усовершенствованиях театральной техники. Окружавшие Поссарта театральные чиновники и артисты были глубоко изумлены тем вниманием, которым их директор дарил заезжего русского, но, по совести говоря, и сам русский был удивлен подобным приемом не меньше их.
Одна из самых приятных заграничных встреч произошла со мной в Австрии. Я в свое время часто посещал Вену и каждый раз считал своим долгом побывать на представлении в Большой придворной опере. В одну из своих заграничных поездок в 80-х годах я очутился в Вене и оказался вечером с знакомым венским музыкальным критиком в театре на «Дон Жуане» Моцарта. Вокальное исполнение оперы показалось мне довольно слабым, хотя по афише партию Дон-Жуана и пел артист Бек, имевший звание «Эрен Митглид» (Ehren Mitglied), что равняется нашему заслуженному артисту. В Беке чувствовалась прекрасная школа, но голос его был настолько слаб и надтреснут, что невольно вызывал удивление.
