ответь мне. Выдохни так: "Ты моя, ты моя навсегда". Целуй меня крепче, опиум-фея. Я провожу языком там, где шея. Ты говоришь "Принеси воды, детка". Я встаю с пола, я не одета. Лето, вечное лето. Лето, где всё для тебя - Не дышу, закрой глаза...
303 каратиста ( Опиум)
= 17 =
За семь месяцев до…. Тимур Северов.
Одиночная камера — это не то место, где постигают истины, ведя подсчёт ошибок и совершенных преступлений. В серой занюханной келье со смрадом тошнотворных запахов, к которым со временем привыкаешь. Пропитываешься смогом. Дышишь своими же мыслями, перерабатывая агонию и размножая, как токсичных бактерий в пробирке. В итоге постепенно сходишь с ума.
Сколько протянет озлобленная сущность, запертая с голодными тварями низших сословий. Черти мои, все при мне. С одним нюансом их стало значительно больше. Копошатся родимые, таскают внутренности, постепенно пожирая. Ни минуты продыху, ни секунды покоя.
Карина…Карина…Каринка…
Милая моя. Красивая.
Успокаивала раньше. Сейчас покровом шкуры на электрические колебания расхожусь, дотрагиваясь до остывших и хладнокровных воспоминаний. Змея ужалила прямиком в сердце. И нет его.
Всекла топором. Разнесла. Через мясорубку пропустила и смертельными дозами безумия накачала. Предала же, когда с Лавицким снюхалась.
Сдавливаю рукой вертикальный шрам. Тянет. Ещё один портак наложен, поверх детских украшений от сигаретных окурков. Ровно грудину на две части делит.
Из крана вода капает. Монотонно. Дребезжа по нервам. На замызганной раковине расползается ржавая кривая. Чувствую себя примороженным рептилоидом, утекая в этом перманентном холоде в анабиоз. Комкаю фотографию синеглазой суки, точно так же как её хочу обнять, чтобы, блядь, у красивой кости затрещали от моей нежности.
Люблю до гроба. Ненавижу до смерти. И посылаю лучики кровавого света из своей могилы. Далеко не новость, что Каринка вдохнула в меня жизнь, заставила грудину выпрямиться и дышать. Согрела ебаный мотор, сейчас объятый ледяным пламенем. Чтоб раздавить и выпотрошить.
Змея моя, привет тебе из преисподней. Всё, чем живу, так это нашей встречей на дьявольской тропе. Надо ускорить… Надо…Она скучает. Я подыхаю день за днём.
Без неё и с ней.
В горе с тобой, сука. Без радости, но вместе навсегда.
Удары тяжёлого ботинка по двери и засов со скрежетом двигается в сторону.
— Встать, Северов, лицом к стене, руки за спину, — чеканит вертухай, клацая ключами в замке.
Я бы мог взбрыкнуть и размяться. Разогнать по стылым венам застоявшуюся кровь, начистив морды охранникам. Переселиться в изолятор на день-два, но у меня посетитель. Дышим размеренно и расслабляем мышцы.
— Спокойно, ребята, я сегодня паинька, — плююсь раздражённым сарказмом, поступая как было велено.
Встаю со шконки, под присмотром в окошко для выдачи жратвы. Лбом тараню шершавый бетон, сложив руки за спину, с удобством для застёгивания браслетов.
— Не умничай тут, — картавый Лисовец, старый знакомый моих точных кулаков и шейных рукопожатий, щёлкает наручники.
Второй, стоя́щий в коридоре, из новеньких читает на табличке камеры биографию. Лживая история, как я провёл последние годы и стал серийником. Особо опасным. Буйным, без права на апелляцию.
— А за что вы их…всех этих женщин, — впечатлившись подвигами моего родича и ко мне уважительно, почти с благоговением на «вы» метёт пургу.
— Пиздели много, а когда бабы пиздят голова болеть начинает. Голоса слышу. Так и твердят: Закрой ей рот, чтоб не визжала, — я же фанат чёрного юмора, другого не держим, а свежачок мне верит, качая головой, будто антихрист перед ним нарисовался.
И не ошибся же.
— А зачем вы их душили красным бантом, — разве у такого есть разумная логика, но человек спрашивает, надо ответить про анатомию убийств, отца своего поймут только его кровные потроха.
Нет, я не догоняю, какие кишки у Германа в башке прогнили, чтобы столько дам отправить на обетованные. Знаю только, откуда ноги его помешательства растут. Из того самого места, куда он и я трахали Аду.
— Любая тёлка, даже дохлая, мечтает оставаться топчик, — грязно глумлюсь над убиенными, но по ту сторону ничего и никого нет. Пустошь и тьма. Галлюцинации.
Случалась со мной клиническая смерть и врут, про перезагрузки и свет. Тебя выкидывает дерьмовую реальность, таким же дерьмовым ослабленным мешком с костями и перебитыми внутренностями, а ты бы хотел остаться там и не возвращаться, но, блять, божественный или дьявольский пинок беспощаден. Ни там, ни здесь, мне не рады. Продолжать жить после кончины — вонючий отстой.
Шик!
Самостоятельно карабкаюсь.
И выживаю…всегда.
— Костян, ну чо ты доебался. Читал личное
