дело – читал. Признан вменяемым. Он у нас, пока не загнётся чалится. Корми этих нелюдей, ещё и отрицает вину, а там улик жопой жуй и изо рта полезет. Я бы табельные стволы матерям этих девчонок дал, и хай каждая обойму выпустит, а не…
— Ебальник завали, тюремная утварь, — срываюсь на беспорядочную демагогию Лисовца. Осечка ярит, как медведя вилы.
Нашёлся мне судья и проповедник в одном лице. Перекидываю свою нехилую массу в направлении конвоя, замедляя шаг. Ссыкуны напрямую не валят, побаиваясь, что рассвирепею и раскидаю, как слепых щенков. Получаю тычок шокера под рёбра. Иду же, нахуй, по коридору, никого не трогая. Озаряюсь страшной ухмылкой, загрустившего смайла. Я это припомню. Сведёмся же в поединке, а чем не развлечение, устроить кулачные бои. Охрана щемится, я напряжение снимаю, чтобы поспать хоть пару часов без седативов. Разряд на минималках по сплетению проходится. Отдачей ломит зубы, но скалюсь, выпуская изо рта пар.
Больно. Да и хуй с ним. Если чувствительность есть, значит, ты ещё не окочурился.
В переходах между секциями холодильник.
На улице зима, скашиваю зрение на огромные окна с решётками и заснеженный двор. После спёртого воздуха в душниловке, практически приходом накрывает от такого количества чистого кислорода. Вонь не так чувствуется, и башка начинает отъезжать. Банально, но свобода пьянит недосягаемостью.
Может все дело во фрустрации. Больше открытого пространства. Больше возможностей. Бежать и рвать шкуру о колючую проволоку под напряжением. Обуглить кости, так я, кажется, уже до пепла прогорел. Серо. Пусто. И только трансовая злость пылает.
Как она могла?
Каринка моя. Змея. Сука бесстыжая замуж вышла. Продалась стерва, за золотой бархат импотенту. Прокрутила со мной любовный театр, потом опрокинула и загребаю жар агонии в одно рыло. Доверчивый я параноик. Вижу грабли и всё равно наступаю. Много у меня к ней вопросов. Когда увидимся задам. Свеженький прайс на её услуги выставлю. Сына найду и верну.
Мечтаю, ебать, расквитаться, но это не ново. Никаких хэппи эндов, продолжение следует. Гадко, что вкус её губ недостижим наркотиком преследует. Оплела змея своими кружевами, никак не выпутаюсь, приставляя и вспоминая почти явью, как пахнет её тело. Как ебал, пересекая грань. Как кусками рвало от взглядов её безбрежно синих. Как рушило диапазон акустикой стонов и криков милой моей стервы. Ласково душила в объятиях надеждой, в которую я никогда не верил.
– Наручники сними, — требую с Лисовца, уперевшись взглядом вдаль к нарисовавшейся комнате для свиданок.
Дамир же ему и начальнику тюрьмы отвалил бабок, раз ведут окольным маршрутом. К тому же кроме адвоката ко мне пропуска не даются. Строго режимное заведение вшивый люкс для конченых отморозков.
Двигаю плечом, пока он завис, взвешивая угрозы и риски. Напрягает ебальник и чешет тощую задницу.
— Смелей давай, пока власть не поменялась и я не взял всё в свои руки, — гоняю шейные позвонки влево-вправо, нервничая от вялотекущей задержки.
Серьёзно, как суеверная баба мнётся. Деньги взял, а трахаться отказывается.
— Не больше десяти минут, — недоработка логопеда, снимает тарахтящую связку ключей с пояса.
Я подставляюсь, чтобы Вавилова не особо морочить суетой. На нём последнее время, как на кремниевом плоту всё держится и все плывут. А я на деле родился мстительным уродом. И любить умею так, что этот мир скорее загнётся от бессилия что-то исправить, чем спасётся.
Прохожу в тухло освещённую комнатушку с решётчатым квадратным окном под самым потолком. Дамир, скрестив кисти на груди, подпирает стол, игнорируя стулья в стиле шалтай-болтай.
— А где защитник моих прав? — обвожу глазами помещение, давая атмосферу, как именитый сыр с плесенью дорблю. Тошнит от этого, и мерзкий запах въедается, чтобы застрять надолго.
От моего приёмного родака всегда пахло чем-то похожим. Флешбек не из приятных, когда в юные годы пиздили и в хвост и гриву, превращая ранимые души в собачьи потроха.
— Адвокат ничего нового не скажет. Двенадцать эпизодов полновесом тебя топят. Следствие подняло все нераскрытые, похожие убийства и шьют к делу. Один важный меценат задействовал до хрена ресурсов, чтобы сгноить тебя пожизненно, — внешне по Вавилову не скажешь, что он с десяток сужилий распорол, пытаясь меня вытащить.
Если не выходит, соответственно, против жопы рвёт кто-то выше и сильнее. Лавицкий, вряд ли, по нынешним меркам он на мели.
— Кто?
— Мирон Проскурин.
Имя вообще ни о чем не говорит.
— Зачем?
— До того, как откинуться, твой папаша с ним тесно переплетались в бизнесе. Сомневаюсь, что мстит, скорее
