Так же, как и отрывает, обозначив, что я для него ядовитая дрянь.
Выпрямляю спину. Несколькими взмахами тяжёлых век, сгоняю слёзную плёнку. Проверяю, чтобы по щекам не текло. Север делает звонок, клацнув по приборной панели.
— Я подъехал, — бросает резко и отключается, не дозволяя абоненту вставить хоть слово.
Выдыхаю, но ненадолго расслабляю позвоночник.
— Видела Макса на кладбище, — заводит разговор, откинувшись на спинку кресла. Уверена, прикрывая глаза, следит за мной через зеркало. Между пальцев ледяная корка образуется. Принимаюсь растирать, но немеет безжалостно, — У него сестрёнка …была…Макс единственный, кому было не до пизды, как девчушка выживет с родителями алкашами.
— Перестань, — наученная его откровениями, слушать далее неспособна.
Цепочки тянутся, и ужас не заканчивается.
— Я понимаю, блядь, что у всего есть своя цена и плата. Платить, красивая, всё равно придётся. Знаешь, что может случиться с пятилетней девочкой, когда она испуганно ревёт в толпе обожранных отморозков. Они её запирают в кладовке без отопления. На улице зима и лютый мороз, а она там пару суток проводит без еды, воды и в тонких носках на босу ногу.
— Север, заткнись, — выматано шепчу, представляя всё, что он говорит.
Я сама мать. Мне страшно. Сердце, зажатое в невидимый кулак, силится трепыхнуться и от натуги рвётся.
— Выходи, — низкие ноты, опускают меня на самое дно.
Перевожу взгляд на окрестности за стеклом и первородный ужас, заносит в горло истошный крик, но не роняю ни звука, впав в оцепенение.
= 19.1=
Даже не догадываюсь, как умудрилась не свихнуться за последний год. Невидимые иглы толстыми нитками пришивают к креслу. Я не смогу вытащить себя из салона.
Бестолково в целом, заостряю взгляд на доме для брошенных деток с ограниченными возможностями. Здание выглядит неплохо. Ухоженно насколько это возможно для такого заведения.
Сквозь редкие прутья металлического забора. Сквозь черную рябь и пепельные хлопья снега, падающего мне на глаза, рассматриваю игровую площадку.
Там никого и детский смех не звучит, потому что причин для радости слишком мало.
Понимаю, как ужасно звучат мои мысли, но эти дети обречены. Они живут без родительской любви и ласки, когда наиболее других нуждаются в заботе и уходе.
Любая спонсорская помощь – капля в северных морях. Им нужна поддержка и отдача всего себя, чтобы вырасти уверенными и побеждать препятствия враждебного мира.
Несмотря на всё, моей силы и воли не хватит, чтобы преодолеть эту фобию. Я сознательно никогда не пойду в детский дом, потому что мое сердце разорвется от криков – ты моя мама. Ты пришла меня забрать.
И я бы забрала их всех, но это невозможно. Дарить пустые надежды и обещания считаю слишком жестоким наказанием. Всё сводится к одному и тому же. Благими намерениями выстилают дорогу в ад.
Своих обещаний Север не нарушает. Ясно доходит, что мои пределы выносливости он изучил. Докопался до сути, куда и как ударить, чтобы я не смела ему противостоять.
Первый прилив потрясения сходит. Второй выносит из машины, прежде чем Тимур заебется ждать и волоком вынудит выйти.
В чём моя вина, понятия не имею. Огрызаюсь на опережение.
— Прогулка по памятным местам не задалась. Я, как и прежде не касалась того, что пытаешься навязать. Зачем мы здесь? — отбрасываю назад волосы и заплетаю в косу.
Чем угодно занимаю руки, лишь бы не тянуться к нему за мнимой поддержкой. Север вызывает лживые чувства, и они навязчиво препятствуют, пробиться настоящим. Я ищу в его крупной фигуре того, кто стал бы рядом стеной и отражал мои страхи. Мне его демоническая и звериная энергия необходима больше воздуха.
Наплывами дышу. Грубо говоря, держу нос по ветру и в дуновениях ловлю мощнейшие разряды. Катализаторы гонит в кровь, усиливая мои возможности.
Я рядом с ним закаленная сталь. Прочный стержень, врастает в позвоночник. Наслаждаюсь мгновением близости, хотя не должна.
Он ведь не только прибавляет в массу иммунных клеток для борьбы с паразитами, съедающими сомнениями изнутри. Он самый настоящий вирус, поражающий вплоть до мозга, до этого упокоенный в спячке, но ремиссия закончилась. Началось обострение. Он моя рана, которая никогда не заживет.
Тимур травма, которая не срастется и тревожить не перестанет.
Тимур болевая центровая точка.
Он выстрел в упор и колотое наживое. Нет от него обезболивающих. И антибиотиков нет. Чтобы снять воспаление. Минимизировать опухоль и перестать его чувствовать. Искать в нем же тот самый клин, какой вышибет из сердца.
Что не дано, то не дано. Мне это нести в себе. До фатального выдоха травиться. Привыкать. Но главное не показывать каких усилий прилагаю.
Он не спускает с меня глаз. Столкновение взглядов — это наш
