пропал, не долетев до ушей. Звук здесь впитывался, как вода в мох.
— Повешенный, — звёздная пленница всё же расслышала её шёпот, — Аркан добровольной жертвы, остановки, нового взгляда.
— Надолго мы здесь застряли?
— Неизвестно, — Нора говорила как-то неуверенно, — по идее ты должна принять свой Ноль не как пустоту, а как чистую возможность, которая содержит в себе ВСЕ варианты, включая бездействие.
Девушки надолго замолчали, обдумывая своё положение. Время совсем не текло в этом месте, оно загустело, как и туман. Сначала Норта считала удары сердца: раз, два, тридцать, сто. Потом сбилась, потом поняла, что сердце бьётся не в такт секундам, а в такт каплям, сочащимся с её волос. Капля. Удар. Пауза. Капля. Удар. Более долгая пауза.
Смотреть было некуда, кроме как на болото. Чёрное, маслянистое влажное зеркало, неподвижное и бездонное. Оно не пугало, оно притягивало взгляд. И Норта начала изучать этот омут. Иногда ей казалось, что чёрная гладь приближается на сантиметр, потом ещё. Или это она понемногу проседала? Не было способа проверить.
Она попыталась вспомнить лица, имена, отдельные сцены из своей прошлой жизни в доме отца. Они всплывали обрывками и уплывали обратно в молочно-белое ничто, как рыбы в мутной воде. Туман затягивал не только пейзаж, он затягивал память.
Иногда она закрывала глаза. Но под веками было не темно, там тоже был тот же самый туман.
Долго. Скучно. Без надежды на избавление. Просто состояние. Вечное, монотонное, сейчас растянувшееся в бесконечную, липкую ленту времени. Самое страшное было не в том, что это никогда не кончится. Самое страшное было в том, что она уже почти смирилась, что это её новая форма существования. Подвешенная, перевёрнутая, медленно капающая в чёрное зеркало внизу. И в этом не было драмы, а была только утомительная, невыразимая скука забвения.
— Нора, — опять позвала Норта свою подругу, — почему ты молчишь?
— Не хотела тебе мешать.
— Что?! Чему ты можешь помешать? Висеть?
— Видишь, ли, мой милый Шут, твоё повисание на Древе Познания это не наказание, а символ добровольной жертвы для получения мудрости, скрытого, внутреннего знания.
Аркан даёт отсылки к Одину, к Христу, апостолу Симону.
— Я сама себе напоминаю только Буратино, когда его повесили на дереве разбойники.
— Удачный образ! — восхитилась Элеонора, — ведь Буратино всё же стал умнее, повисев вниз головой, как минимум, перестал доверять мошенникам. Ты хочешь сказать, что это твой путь, помудреть легко, само собой, по умолчанию, без осознанных жертв?
— Точно! Поэтому, давай я не буду медитировать, чтобы не сойти с ума. Поговори со мной! — взмолилась Норта.
— Возможно, ты и права по-своему. Я писатель, созерцатель, для меня заточение в медальон и эта пауза, это подвешенное состояние — творческая среда, где рождаются истории. Я могла бы провисеть здесь вечность, придумывая сюжеты о каждой пылинке в белизне. А ты Шут, путник, тебе нужно действовать, для тебя эта пауза мучительна. Твоя сущность — шагать в неизвестность, а здесь шагнуть некуда.
— Вот и рассказывай мне свои истории! Может быть, они и будут моими шагами не в прямом, а в переносном смысле. Ведь у нас здесь нет ничего, кроме тебя, меня и этого тумана. Но у тебя в голове тысячи сюжетов, а в моей смутные знания о картах. Это единственные инструменты в нашем распоряжении. Давай просто... попробуем их сложить как пазлы. Ты показывай кусочек, а я буду искать его место в общей картине под названием "Колода". Что-то да прояснится.
Наступила длинная пауза.
— Это идея, — наконец сказала Нора, и её голос был странным, она вспомнила, что в подобную "угадай-ку" они играли в Аркане Жрица, но Норта-то не помнила произошедшее там, а тем не менее предложила подобную игру, — ладно, вот тебе первая зарисовка.
"Рыцарь в сверкающих, но намертво заржавевших доспехах яростно рубит мечом стену неприступной крепости. Каждый удар отскакивает беззвучно, но он бьёт снова и снова, тратя последние силы на борьбу с тем, что нельзя победить силой. Его доблесть стала бессмысленным, изматывающим ритуалом."
— Рыцарь Мечей, — поняла Норта, — перевёрнутый. Это не храбрость, это одержимость движением без направления. Сила без вектора, которая забыла, зачем она нужна. Слишком простая загадка! Нора, давай сложнее!
— Хорошо, вот тебе набросок рассказа под названием "Контур", — голос Элеоноры дрогнул, но она заставила себя говорить ровно, — жил-был один картограф...
Норта вздрогнула от этого "жил-был". Сказка? Здесь, в болоте, где время застыло как желе, Нора решила рассказать ей сказку!
— Марк. Немолодой уже человек. Составлял карты труднодоступных мест — гор, ущелий, пещер. Он не был героем. Он был...
Нора запнулась. Медальон на груди Норты чуть потеплел, будто подруга собиралась с мыслями, перекатывала их, как камешки на языке.
— Он был тем, кто выжил.
— Выжил? Что значит, выжил? — переспросила Норта. Голос отдался эхом в грудной клетке, слишком гулким, слишком одиноким.
— Три года назад, в расщелине в горах. Они работали вдвоём — он и Борис, его друг, его напарник. Сорок лет вместе ходили в горы. Сорок лет карт, чернил, палаток, общего молчания у костра. И вот — камнепад. Узкий проход. Борис успел оттолкнуть Марка, а сам... — Нора сделала паузу, — сам не успел отпрыгнуть, повис над пропастью...
— Боже, — выдохнула Норта. Её пальцы непроизвольно сжались в кулак, ногти впились в ладонь, — и что он сделал? Этот Марк?
— Застыл, — голос Норы был глухим, почти безжалостным, — он смотрел, как медленно скользят по камням пальцы Бориса, и не мог двинуться. Его тело сковало страхом, он не мог заставить себя подойти к краю, готовому обвалиться. А Борис выбрал его спасти и проиграл.
Верёвка на ноге Норты натянулась. Или ей показалось.
— С тех пор Марк перестал выходить из дома, — продолжила Нора, — несколько лет, он даже не считал сколько, провёл в трёх комнатах, коридоре и кухне. Входная дверь стала для него краем мира. За ней на него нападала паника, удушье, казалось, что стены сходятся, давят, не дают дышать. Он сам себя запер и считал, что это справедливо.
— А на самом деле? — спросила Норта.
— А на самом деле он просто боялся. Но не гор и не тесных пространств, а того, что если он выйдет, ему придётся жить дальше. Жить с грузом "я не спас" — тяжелее, чем умереть.
Норта
