ждут, а сама кульминация занимает минуты. Колонна миновала площадь, распалась, и сразу стало ясно, что у всех дальше есть настоящая жизнь: кто-то бежал домой к столу и родственникам, кто-то — на электричку, кто-то — продолжать уже без трибун и лозунгов.
И здесь вокруг Вовы началось обычное праздничное уговаривание.
— Куда ты? — спросил Серёжа. — Давай ещё по чуть-чуть. Ко мне. Совсем рядом.
— А у меня в термосе ещё осталось, — сказала одна из сестёр.
— И шашлык не весь съели, — подхватила другая.
Лена стояла рядом и смотрела на него как будто весело, но чуть дольше, чем нужно для обычного дружеского перегляда.
— Ты же не старик, чтобы сразу домой, — улыбнулась лукаво она. — Праздник только начался.
— У меня дома тоже праздник, — возразил доктор Никольский.
— Ну да, — сказала она. — Дома.
Сказала спокойно, без укола, но Вова всё равно услышал в этом что-то лишнее. То, чему не захотел искать название.
— Иди, — сказал Серёжа. — Семья — святое. Мы тебя осуждаем, но без протокола.
Лена молчала.
Вова попрощался сразу со всеми, ещё раз пожал кому-то руку, чмокнул кого-то в щёку мимоходом, как это почему-то делается на праздниках между людьми, которые в обычный день ограничились бы кивком, и поспешил к дому, пока его не развернули обратно ещё на одну рюмку.
Уже на углу он обернулся.
Компания всё ещё стояла кучно, шумно, с бутылкой в руках, как маленький подвижный островок посреди большого разошедшегося праздника. Лена в этот момент тоже посмотрела в его сторону. Может, случайно. Может, нет. Потом кто-то потянул её за рукав.
«Ага, — оживился призрак. — Вот зря ты сейчас обернулся».
«Это почему?»
«Простые действия тоже ведут к последствиям», — прозвучало в голове менторским тоном.
«Я всего лишь посмотрел».
«Ну, да. Проверил, смотрят ли тебе вслед».
Дома уже был накрыт стол. На край города решили не ехать. В тесном кругу. По-семейному.
Праздничное настроение присутствовало в полном смысле слова: селёдка, картошка, салат, нарезка, огурцы, бутылка, которую Зинаида Петровна поставила на стол не как сигнал к разгулу, а как часть вежливого порядка вещей. В квартире пахло жареным мясом, зелёным луком и той домашней теплотой, которая всегда немного пристыжает человека, пришедшего уже подшофе.
Ольга встретила его в прихожей.
— Ну наконец-то.
— Мы шли долго.
— Я вижу, — сказала она и чуть сморщила нос. — Демонстрация удалась?
— В мировом масштабе — безусловно.
Из комнаты вышла Зинаида Петровна, оглядела зятя профессионально, как будто запах лёгкого праздника тоже был симптомом.
— Явился, — неожиданно грубо отчеканила она, — народный трибун.
— Зинаида Петровна, я полностью в сознании.
— Это заметно. Но в тебе уже кто-то живёт, — сухо добавила тёща, и Вова едва не поперхнулся смехом.
«Это она сейчас не про меня, — заметил призрак. — Но я оценил».
За стол сели втроём. Говорили о ерунде и о важном одновременно, как всегда бывает в семьях, где люди давно знают друг друга и не делят разговоры на большие и маленькие. Обсуждали соседей с демонстрации, сбитый график у Зинаиды Петровны, краску для окон, телевизор по талону и Девятое мая — звать ли родню или отметить в узком кругу.
Вову пару раз пожурили.
Не всерьёз, а по семейному праву.
— Мог бы и пораньше прийти, — надула губки Ольга, раскладывая картошку. — Семейный обед всё-таки.
— Там колонна тянулась.
— И бутылка тоже, — вновь вставила шпильку обычно сдержанная Зинаида Петровна.
— Я культурно.
Ольга посмотрела искоса, но без утренней тревоги. Сейчас всё было проще. Праздник, солнце. Лёгкий хмель в такой день вполне допустимо.
Он ел, слушал их, отвечал, даже смеялся — и при этом всё время ощущал странное послевкусие дня. Не водку. И не усталость. Что-то другое, беспокойное и неназванное.
«Понравился праздник? — поинтересовался призрак. И тут же добавил: — А сослуживцы, наверно, и сейчас продолжают.
Вова взялся за рюмку.
«Мне и здесь хорошо», — подумал он.
«Предсказуемо».
После обеда Зинаида Петровна ушла к себе прилечь с журналом, а Ольга начала убирать со стола. Вова встал помочь. Она дала ему тарелки, потом вдруг посмотрела внимательно.
— Весело было? — спросила жена.
— Нормально.
— С кем выпивали? С медсёстрами?
— Со всеми понемногу.
— Понятно.
Вечером, когда он уже лежал на диване и слушал по телевизору праздничный концерт, перед глазами появилась картина: медь оркестра, смех, вино в маленьком металлическом стаканчике от термоса… и Ленино: «Ты же не старик».
«Прекрасный день, — подытожил призрак. — Первомай, мир, труд и маленькая душевная смута».
«Рад, что тебе не скучно».
«Главное — что тебе понравилось», — отбил пас призрак и умолк до утра.
Глава 21. Нескучная ночь
После первомайского выходного больница всегда приходила в себя не сразу. Коридоры ещё пахли вчерашней выпивкой и весной. Люди были на местах, но не все пребывали в рабочем режиме.
Даже ходили иначе: медленнее, как будто организм ещё не успел согласиться с тем, что после лозунгов, тостов и салатов снова существуют перевязки, истории болезни и температурные листы.
В тот день у Вовы было очередное дежурство.
Днём он успел сделать обычный круг: посмотреть послеоперационных, послушать замечания Леонида Аркадьевича, получить от Людмилы Ивановны две мелкие выволочки за невовремя подписанный больничный и то, что куда-то задевал историю болезни мальчика из четвёртой палаты. Бумаги в их учреждении исчезали с тем же упрямством, с каким в доме пропадают носки: не постоянно, но всегда в самый неподходящий момент.
К вечеру отделение успокоилось. Плановые операции закончились. В ординаторской тянуло табаком с лестницы. Анестезиолог ушёл к себе, попросив позвать, если что-то будет для него. Ответственный хирург Фёдор Ильич уже сидел в дежурке и читал газету с видом человека, которого не оторвут от текста ничем, кроме открытого живота.
— Ночь будет тихая, — сказал Боря, собирая свои бумаги.
— Это ты сейчас зачем? — спросил Вова.
— Чтобы ты не расслаблялся.
«Всё теперь, — заметил призрак. — Эта фраза не пропадёт даром».
Боря ушёл. Вова остался дежурить.
Сначала ночь шла как положено. Привезли мальчишку с ушибом поясничной области после падения с велосипеда — осмотрели, отпустили под наблюдение домой. Через полчаса вызвали в инфекцию — у ребенка с дизентерией разболелся живот. Врачи там понимали, что оперировать не надо. Хирург понадобился для галочки, сделать запись в истории на всякий случай. Следом перевязка в гнойной палате. Потом тишина, с которой дежурный врач никогда не умеет расслабиться до конца, потому что знает: хорошая больничная тишина закончится быстро.
Около одиннадцати из приёмного позвонили.
— Травма. Тяжёлый. Везут с района. Брюшная полость.
Фраза была короткая, но достаточно неприятная. Тело
