отреагировало раньше головы. Вова уже шёл к двери, на ходу застёгивая халат.
Когда он спустился, каталка уже стояла у смотровой.
Парень лет тринадцати, бледный, почти серый, с разбитой губой лежал, как лежат люди, у которых организм уже начал экономить на лишних движениях. Возле пациента суетился фельдшер скорой и что-то быстро докладывал Фёдору Ильичу, который, как всегда в серьёзной ситуации, переставал быть сонным газетным человеком и становился точным, сухим и почти красивым в профессиональном смысле.
— Из машины выбросило? — спросил Вова.
— Тракторная телега, — ответил фельдшер. — Перевернулась. Бревном придавило. Час назад. Давление падало по дороге. Два раза терял сознание.
Фёдор Ильич откинул одеяло, быстро осмотрел живот, пальпировал осторожно, коротко. Потом поднял на Вову глаза.
— Печень, скорее всего. Может, и селезёнка в придачу. В операционную. Быстро. Кровь заказали?
— Уже, — ответила медсестра.
— Реанимацию предупредить. Анестезиолога будите. И, Никольский, — он кивнул Вове, — сегодня будете у меня дополнительными руками. Головой тоже, но руками в первую очередь.
— Понял.
«И главное — не мешай», — посоветовал призрак.
Подготовка заняла минуты, но в памяти такие минуты всегда растягиваются. Всё происходит быстро и одновременно: санитарка везёт каталку, медсёстры уже на местах: анестезистка готовит аппарат, операционная раскладывает инструменты. Кто-то бежит за консервированной кровью, кто-то уже моет руки, кто-то орёт через коридор в реанимацию. Больница перестаёт быть учреждением и становится организмом. Не очень красивым, шумным, раздражительным, но живым и слаженным.
В операционной было жарко. Свет ламп сразу выбелил всё лишнее. На столе — только больной: живот, руки, инструменты и время, которого, как всегда, меньше, чем хотелось бы.
Анестезиолог Серёжа прибежал заспанный, но собранный уже через пять минут:
— Что у нас?
— Живот. Кровит. Похоже, печень, — ответил Фёдор Ильич. — Сделай так, чтобы не умер, пока не закончим.
— Легко сказать.
Лена стояла на своём месте у столика. В маске, шапочке, перчатках — снова та самая привычная медсестра, которая существовала не как женщина с майской улицы, а как часть операционного порядка. Но Вова всё равно заметил её сразу. И почти рассердился на себя за это.
Она только мельком посмотрела на него. Но и этого хватило.
«Не распускайся, — пожурил призрак. — У тебя сейчас печень на повестке, не чувства».
Операцию начали через срединный доступ. Как только открыли брюшную полость, стало ясно, что дело скверное: тёмная кровь стояла и текла одновременно: липкая, тёплая, заполнявшая всё так быстро, что картина внутри сразу тонула в красном блеске.
— Отсос, — сказал Фёдор Ильич. — Быстрее. Никольский, крючок выше. Выше, я сказал. Не в потолок, а мне.
Вова подал крючок, убрал локоть, сместился на полшага.
«Не загораживай свет, — тут же приказал призрак. — И левую руку убери. Ты сам себе сейчас мешаешь».
Фёдор Ильич тем временем уже нашёл разрыв. Печень была порвана глубоко, через ворота, и кровило так, как кровят органы, в которые природа зачем-то заранее провела слишком много жизни.
— Чёрт, — коротко сказал Серёжа у головы больного. — Давление летит.
— Держите его, — ответил Фёдор Ильич. — Мы пока ещё не закончили знакомство.
Обычная донорская кровь для такого темпа не спасала. Тогда и решили идти на аутопереливание — способом, отработанным, когда деваться было некуда. Кровь из брюшной полости осторожно выбирали, пропускали через несколько слоёв стерильной марли в подготовленную ёмкость с раствором и возвращали обратно через систему. Метод был грубый, почти полевой, но иногда именно эта грубость и оставалась единственным спасением. Помогало то, что желчь не растеклась.
«Смотри внимательно, — посоветовал призрак. — Потом будешь хвастаться, что видел настоящую медицину».
Вова не ответил. Ему было не до остроумия.
Работали на пределе сосредоточения. Удержать печень надо было так, чтобы хирургу оказалось удобно подойти к разрыву и не разорвать ещё больше. Держать крючок не силой, а устойчивостью. Не закрывать поле собственными руками. Успевать видеть, что делает Фёдор Ильич, и предугадывать следующий инструмент.
«Не выворачивай, — командовал призрак. — Ты её сейчас тащишь, как чемодан. Поддерживай снизу. Да. Вот так. И замри».
— Салфетку, — сказал Фёдор Ильич.
Лена уже подала.
— Ещё.
Она подала вторую.
— Никольский, не висните на мне. Держите печень.
Это прозвучало жёстко, но справедливо. Вова сразу собрался. В такие минуты на человека иногда действует не похвала, а точное раздражение старшего. Оно собирает мышцы лучше любого вдохновляющего слова.
Кровотечение понемногу удавалось контролировать. Шаг за шагом. Фёдор Ильич работал молча, быстро, без лишней суеты, и Вова вдруг поймал себя на том, что учится прямо сейчас — не по книжке, не на конференции, а руками, которые уже не забудут, как пахнет настоящая печёночная кровь, как выглядит глубокий разрыв, как хирург в тяжёлой ситуации не делает широких жестов, а просто сужает мир до шва, пальца, салфетки и ещё трёх секунд, которые надо выиграть.
Операция тянулась почти два часа.
К концу все уже двигались на том виде усталости, когда тело ещё слушается, но внутри становится очень тихо. Разговоры сократились до команд. Серёжа хрипло просил ещё кровь. Лена уже не говорила «есть», а просто опускала инструмент в ладонь. Фёдор Ильич Продолжал накладывать швы.
— Так, — сказал он тихо. — Похоже, удержали. Смотрим ещё раз. Сухо не будет, но жить можно.
Это была, по сути, высшая форма больничного оптимизма.
Когда пациента увезли в реанимацию, все на секунду остались стоять на местах. Снятые перчатки, мокрые спины, липкие от пота виски. После тяжёлой операции всегда наступает короткий момент, похожий на пустоту. Как будто организм ещё не получил команду вернуться в обычное время.
Серёжа первым нарушил молчание:
— Если этот парень после такого встанет и опять полезет под брёвна, я лично его задушу.
— Сначала пусть встанет, — уронил Фёдор Ильич.
Он снял маску, вытер лоб и посмотрел на Вову.
— Нормально.
— Спасибо.
— Не за что. В следующий раз меньше перекрывайте свет локтем. И не держите крючок, как штангу. Ассистент — это удобство хирурга, а не демонстрация вашей выносливости.
— Понял.
— Если поняли — польза будет.
И ушёл.
«Видал? — обрадовался призрак. — Тебя только что благословили по-фёдор-ильичевски. Это почти объятие».
После таких операций часто собирались в бытовке у операционных сестёр.
Не на праздник, конечно. Просто на ту короткую разрядку, без которой напряжение потом ещё часами ходит по телу, как ток. У сестёр в бытовке всегда было уютнее, чем в любой врачебной комнате. Там находились вещи, которые мужчины в белых халатах обычно не умеют создавать: занавеска на окне, приличная клеёнка на столе, банка с чаем, пара чашек без отбившихся ручек, печенье в жестяной коробке, соль в чистой солонке, нож, который режет. В этих мелочах было столько же
