от всех больничных сплетен сразу.
Глава 23. Без драмы
Этот разговор с Геной мог случиться в кафе, за бутылкой в каком-нибудь мужском полумраке, где людей внезапно тянет на откровенность.
Беседа, как ни странно, произошла в машине, днём, между делом, среди обычной возни с сумками, набитыми барахлом, коробками и записками с адресами. Это было даже обидно. Такие вещи, как казалось Вове, должны происходить на фоне чего-нибудь значительного: дождя, водки, ночи, хотя бы дурной музыки. А тут — серый день, облезлый пригород, старый «Москвич», в багажнике две коробки с техникой, которую надо было передать в одном месте и забрать в другом, и Гена рядом, жующий жвачку с видом человека, для которого мир давно превратился в череду понятных комбинаций.
Утро началось рано. Сначала они заехали к дому на окраине, где их ждал телевизор в заводской коробке. Потом — к какому-то складу, где через задний вход вынесли магнитофон без документов, но с правильной фамилией, названной, как пароль. Потом — на вокзал, где Гена долго разговаривал с двумя арабами, одновременно улыбаясь и считая в уме лучше любого кассира. Всё шло по обычной схеме: взять, довезти, не светиться, не суетиться, не спорить о цене в подъезде.
Вова за последнее время втянулся в эту работу настолько, что уже перестал удивляться, как быстро человек привыкает к любому серому делу, если оно регулярно кормит. Пугало его теперь не то, что он ездит с Геной и помогает крутить товар, а то, что многое в этом теневом мире стало казаться ему естественным. Знакомства. Очереди. Обмены. Телефоны, записанные не в книжку, а в память. Чужие имена, за которыми не люди, а функции. Всё это в какой-то момент переставало быть приключением и сделалось фоном.
А на этом фоне у него в последние дни всё время всплывала Лена.
Доктор Никольский пару раз ещё подвёз её после смены. Потом перестал, но всё равно замедлял машину у ворот больницы, если видел у остановки.
В машине говорилось легко, будто ничего между ними не было или было так мало, что можно не учитывать. Она не спрашивала лишнего. Он тоже.
В больнице держались ровно, и именно эта ровность всё время тянула его обратно. Не происходило сцен, после которых человек гордо рвёт отношения. Отсутствовали объяснения, на которых можно поставить точку. Не было даже вины в правильном, завершённом виде. Была тянущаяся нитка. И Вова уже чувствовал: если не оборвать, она найдёт, куда намотаться.
— Ты сегодня тупишь, — отметил Гена, когда они выехали наконец на шоссе.
— Почему?
— Потому что два раза проехал нужный поворот. Где ты сейчас вообще?
— Здесь.
— Врёшь. Здесь только твоя левая рука. Остальное где-то в оперблоке.
Вова усмехнулся, но вышло вяло.
Гена закурил, приоткрыл окно и некоторое время молчал. Потом спросил уже другим тоном:
— Что случилось?
Сначала Вова хотел отмахнуться. Сказать: да ничего, не выспался. Или: голова забита. Но дорога была длинная, а Гена при всей своей внешней лёгкости умел слушать. Это располагало больше, чем участие.
— Да так, — сказал доктор Никольский тем особым голосом, который предвещает признания, — ерунда.
— Ага. С этого все опасности и начинаются. Давай.
Вова ещё немного помолчал. Потом всё-таки произнёс:
— Есть одна медсестра.
Гена даже не повернулся. Только кивнул, как будто услышал подтверждение давно предполагавшейся погоды.
— Уже интереснее.
— Ничего особенно не было.
— Это ты мне сейчас рассказываешь или себе?
— Гена.
— Что — Гена? Я просто хочу понять масштаб бедствия.
Вова вздохнул.
— Поцеловались.
— И всё?
— И всё.
— Уже плохо, — подытожил товарищ. — Самая вязкая стадия.
Призрак оживился мгновенно:
«Я же говорил, он профессионал».
«Заткнись», — мысленно велел Вова.
«Я-то заткнусь. Жизнь не промолчит».
Гена стряхнул пепел в щёлку окна.
— Замужем?
— Нет.
— Это плюс.
— Для кого?
— Для всех.
Вова скосил на него взгляд.
— Ты можешь хоть раз нормально?
— А я нормально и говорю. — Гена пожал плечами. — Слушай, ты что хочешь от меня? Мораль? Ты не по адресу. Я тебе сейчас скажу так, как есть. Если женщина нравится, если она тебя хочет, если с ней легко и без выноса мозга — это не трагедия, а подарок.
— Вот именно это мне и не нравится.
— Что не нравится? — удивился Гена. — Что тебе хорошо?
— Мне не хорошо.
— Значит, ещё не началось как следует.
Он сказал это с полным убеждением человека, который давно решил для себя всё важное в области мужчин, женщин и удобств.
— Ты сейчас, — продолжал Гена, — думаешь, как примерный муж, которого случайно занесло на территорию удовольствия. А надо проще смотреть. Любовница — это не замена жене. Это совсем другой жанр. Дом — одно. Там жизнь, мебель, суп, тёща, телевизор, планы на лето, спор о том, кто пойдёт за картошкой. А тут — другое. Лёгкость. Никаких разговоров про кран в ванной. Никаких списков. Никакой обязаловки. Пришёл, увидел, порадовался, ушёл. Все счастливы.
«Да, — с удовольствием подхватил призрак. — Гениально. Разделение труда и чувств. Почти научная организация личной жизни».
— Ты просто ещё не понял удобства, — продолжал тем временем Гена. — С женой у тебя история, быт, родственники, обязанности. А любовница — это праздник. Причём без лозунгов и первомайской колонны.
— Ты сейчас красиво говоришь о вещах, которые красиво не выглядят.
— Почему? — Гена усмехнулся. — Очень даже выглядят. Женщина ждёт только тебя. Ты для неё не муж, которому надо что-то чинить, не отец семейства и не добытчик. Ты для неё мужчина. Сам по себе. Это, между прочим, редкая форма существования.
Вова молчал.
Потому что всё это звучало не глупо. В этом и была проблема. Гена не нёс пошлости. Он раскладывал жизнь на понятные отсеки и предлагал Вове взять из неё ещё один кусок — не вместо старого, а вдобавок. В другой момент, в другом возрасте, в другом характере это, возможно, и подействовало бы как надо. Может, на многих и действовало.
Гена между тем вошёл во вкус.
— Представь, — говорил он, — приезжаешь после работы не домой с лицом мученика, а туда, где тебе рады без вопросов. Без «где был», без «завтра надо к маме», без «ты не забыл про талоны?» Женщина красивая, весёлая, смотрит на тебя, как надо. Ты не должен с ней делить кастрюли, очереди, пыль в стенке и чужие болезни. Только лучшее. Чистый отбор.
«Чистый отбор, — повторил призрак почти мечтательно. — Дарвин бы прослезился».
Вова ехал и неожиданно ясно видел всё, что описывал Гена. Не в общем, а подробно. Даже
