лёгким упрёком и со спокойной точностью, которая в семейной жизни опаснее любой ссоры.
— Ты сегодня сможешь зайти узнать насчёт крана? — спросила она, ставя на стол чайник. — Я вчера уже второй раз в ЖЭК звонила.
— Смогу, — не стал отнекиваться Вова, не поднимая глаз.
— А насчёт телевизора? Ты обещал уточнить по талону.
— Уточню.
— Ты хоть слышишь, что я говорю?
Он поднял голову.
— Слышу.
Ольга посмотрела секунду, сверив по лицу: живёт ли в этом ответе правда.
— Тогда хорошо, — поставила она интонацией точку и отвернулась к плите.
Зинаида Петровна в это время резала хлеб. Резала ровно, тонко, как человек, которому всю жизнь легче даются твёрдые предметы, чем мягкие разговоры.
— Вова, — заговорила она, не глядя на него, — у тебя взгляд стеклянный.
— Не выспался.
— Недосып у людей делает глаза мутными, — парировала тёща. — А у тебя они ясные. Только пустые.
Он усмехнулся.
— Спасибо, Зинаида Петровна. Утро сразу стало добрее.
— Это не грубость. Это наблюдение.
Ольга поставила перед ним тарелку.
— Ты вообще сам думаешь? — вернулась она в разговор так же спокойно.
— В каком смысле? — Вова поковырялся в тарелке, отодвинул её и взял чашку.
— В прямом. Иногда мне кажется, что ты разговариваешь не со мной.
— А с кем?
— Не знаю. Но точно не со мной.
Вова замер с чашкой в руке. В груди вдруг неприятно кольнуло. Он внимательно посмотрел на Ольгу.
«Неужели догадалась?»
Та спокойно взяла его тарелку и подошла к раковине.
— Что, невкусно?
Он сделал глоток.
— Вкусно. Просто спешу. У меня обход.
— У тебя всегда обход, — обронила жена. Опять без раздражения. Просто как факт.
Доктор Никольский вышел из дома чуть быстрее, чем нужно было. На лестнице задержался, прислушался к собственному шагу, к утренней пустоте в подъезде, к тому, как остро всё звучит, — особенно сказанная ранее тихая, точная фраза.
«Видишь? Они чувствуют. Пока сами не понимают, что именно. Но чувствуют».
«Думаешь? — привычно откликнулся Вова мысленно на реплику постороннего голоса в своей голове. И тут же продолжил: — Всё равно я не пойму: что они сегодня ко мне прицепились? Глаза, видите ли, не такие…»
«А ты в следующий раз сам первый цепляться начни. Вот прям завтра».
«Поможет?»
«Конечно! Только ты по делу: почему чай остывший, рубашка не поглажена».
«Смешно», — прыснул Вова.
В больнице ему стало легче почти сразу.
Как только вошёл в приёмное, запах дома, чая и утренних вопросов отступил, а на первый план вышло то, что он понимал лучше всего: чужая тревога, лампы, звонки, спешка, каталка у стены, история болезни, которую кто-то уже исписал корявым почерком, и необходимость быстро отделять важное от лишнего.
Младенца привезли около девяти.
Мальчик, девять месяцев. Бледный, вялый, но ещё не обмякший окончательно. Мать держалась из последних сил и потому говорила быстро, беспорядочно, торопясь всё объяснить так, будто кто-то собирался её прервать.
— С вечера беспокойный… потом как будто отпустило… ночью опять начал кричать, ножки поджимает… рвало два раза… утром вообще какой-то не такой стал…
Боря уже стоял рядом и листал направление.
— Что со стулом? — спросил доктор Никольский.
— Сначала не было. Потом… как слизь какая-то. И кровь чуть-чуть. Я сначала думала, показалось.
Вова посмотрел на ребёнка. Живот не был надут сильно, но вёл себя нехорошо. Приступы боли шли волнами, с короткими промежутками странного затишья, в которые ребёнок не успокаивался, а как будто проваливался. И это было тревожнее
— Когда первый раз закричал? — спросил он.
Мать назвала время.
Боря поднял голову.
— Почти двенадцать часов.
— Больше, — сверился с циферблатом на стене Вова. — Уже больше.
Они осмотрели ребёнка вместе. Осторожно, быстро. Боря первым произнёс:
— Похоже на инвагинацию.
— Похоже, — согласился Вова.
Боря чуть оживился. Это было его сильное качество: в спорных случаях он собирался, а не терялся.
— Значит, можно попробовать консервативно. Рентген, расправление воздухом. Если расправится — хорошо, без разреза живота.
Вова посмотрел на него.
— Поздно.
— Не факт.
— Почти двенадцать часов по твоим заключениям, как кишка внедрилась в кишку, а по ответам матери — больше. Приступы с вечера. Кровь уже появилась. Чего ты хочешь дождаться?
— У детей бывает и дольше.
— Бывает, — почти съехидничал Вова. — А ещё бывает некроз. И тогда мы будем очень умные, только поздно.
Боря не обиделся. Он вообще в рабочих спорах редко обижался. Просто упрямо стоял на своей логике.
— Если расправится без операции, ребёнку же лучше.
— Если расправится, — повторил Вова. — А если нет? Пока мы будем пробовать, кровообращение дальше нарушится в кишке. Я бы не тянул.
В этот момент подошёл Леонид Аркадьевич. Выслушал коротко, не перебивая. Посмотрел ребёнка сам. Мать тут же напряглась, будто понимала: вот сейчас определяют не диагноз, а как у неё пройдут ближайшие сутки. А может, и вся дальнейшая жизнь.
— Инвагинация, — констатировал он. — Идём в операционную.
Боря уже хотел что-то добавить про возможность консервативного расправления, но Леонид Аркадьевич его опередил:
— По срокам поздно играть в аккуратность. Никольский, доступ делаете вы. Если получится расправить — расправите. Нет — дальше не геройствуйте, зовите меня.
Это было сказано сухо. Почти буднично. Но Вова сразу почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. И удовлетворение, и напряжение — всё смешалось в одно короткое:
— Понял.
Призрак отозвался почти сразу:
«Диагноз есть. Только не суетись от удовольствия. Начинается хирургия. Думай только о кишке».
Операционная была готова быстро. Младенцы в хирургии всегда делают пространство вокруг себя страшнее, чем взрослые. И случай вроде не сложнее, а ощущение, что любое неверное движение рядом с таким маленьким телом окажется вдвое рискованнее.
Серёжа-анестезиолог стоял у головы и бубнил по привычке, хотя руки у него работали спокойно и точно.
— Хорошо бы без сюрпризов, — по своему обыкновению проворчал он.
— Это вы сейчас кому? — поинтересовался Леонид Аркадьевич, который решил всё-таки поприсутствовать.
— Мирозданию.
— Оно вас не слышит. Начинайте.
Вова взял скальпель. Боря напрягся, приготовил салфетку.
Доступ сделал быстро. Без блеска, без дрожи и лишней осторожности, которая мешает не меньше торопливости. Когда вошли в брюшную полость и увидели инвагинат, стало уже совсем ясно: Боря был бы не прав. Петля в петле сидела плотно, ткани выглядели отёчными с багровым оттенком. Время ушло. Не катастрофически, но достаточно, чтобы не играть в щадящую тактику.
— Ну? — тихо поинтересовался Леонид Аркадьевич.
— Будем расправлять, — отрапортовал Вова.
— Пробуйте, — дал команду наставник и отошёл ровно настолько, чтобы не мешать и в то же время видеть операционное поле.
Вот здесь интонации призрака стали иными:
«Не дёргай». — Через мгновение прозвучало: — «Мягче выдавливай».
Вова старался, пытался поймать правильные движения.
«Не тяни кишку, держи участок
