а на то, что слышит правду вовремя.
Случай произошёл на очередном дежурстве.
Привезли девочку с подозрением на непроходимость кишечника. Тяжёлую. Обезвоженную. Живот даже не жаловался — требовал открыть его как можно скорее. Леонид Аркадьевич заканчивал в соседней операционной, Фёдор Ильич уже мыл руки, Серёжа ворчал на анестезиологическую сестру, инструменты один за другим ложились на стол.
Вова, как и любой хирург в такую минуту, думал только об одном — успеть.
Лишь у раковины он машинально коснулся кармана.
Пусто.
Очки остались в пиджаке. В ординаторской. Хотя голос и прекратил реагировать на положение дужек, он всё-таки был привязан к этому предмету. Не преследовал без него. Вова знал: в самом конце зимы он вообще забыл очки дома, и голос пропал, но в тот день вообще не было операций. Только ощущение неуютности.
Доктор Никольский замер всего на секунду.
Можно было попросить санитарку. Можно было самому сбегать — две минуты, не больше.
Но вокруг уже всё пришло в движение. Сестра накрывала стол, Серёжа звал в операционную, каталка остановилась у дверей.
Вова медленно намылил руки.
«А если без очков?» — неожиданно подумал он.
Вдруг задела сама необходимость возвращаться за очками. В последнее время он всё чаще ловил себя на мысли, что каждый удачный исход уже не считал только своей заслугой. И это начинало раздражать.
Вова вымыл руки, вошёл в операционную. Приступил к своим обязанностям.
Вмешательство шло трудно, но не плохо. Не так, как с невидимой подпоркой, когда внутри тебя кто-то всё время чуть-чуть выравнивает угол, подсказывает темп, одёргивает за секунду до ошибки. Без очков внутри было тише. И от этой тишины поначалу делалось неприятно, как бывает в комнате, где вдруг выключили привычно гудящий холодильник. Но руки не растерялись. Голова тоже. Он видел, что делает. Слушал, что говорит Фёдор Ильич. Не лез туда, куда не надо, и не тормозил там, где можно ускориться. Когда девочку увезли, а Серёжа начал бурчать обычное своё послепобедное «ну, будем считать, что сегодня нам всем ещё повезло», Вова вдруг поймал себя на странном чувстве.
Он справился.
И именно это не принесло ожидаемой радости.
Доктор Никольский сел в ординаторской, достал очки и медленно развернул дужки: этот жест остался своеобразным ритуалом, как поднять телефонную трубку. Помолчал немного и негромко спросил полушёпотом:
— Ну, ты видел?
Голос появился почти сразу.
«Уже закончили?»
— Закончили, — с радостью ответил Вова.
«Девочка в порядке?»
— Да. Просыпается после наркоза.
«Хорошо, что так», — спокойно отозвался призрак.
Вова ждал, но незримый спутник молчал.
— Ничего не скажешь? — Раздражение захватило Вову. — Я уверен, ты всё видел.
«Забавные врачи всё-таки люди».
— Почему? — искренне удивился Вова.
«Пока не ошиблись — ищете свидетелей своей победы. Ошиблись — свидетелей не любите».
Доктор Никольский встрепенулся.
— Значит, ничего такого я не сделал, по-твоему?
«Ты хорошо прооперировал ребёнка».
— И всё? Мне казалось…
Он не договорил.
Призрак завершил фразу за него:
«…что я должен подтвердить под присягой, что это сделал именно ты».
Тишина.
Призрак продолжил обычным тембром:
«Уверенные в себе люди свидетелей не ищут».
Вова опять не ответил. Он пытался понять, накатывает ли злость или глухая усталость.
Призрак спокойно добавил:
«Пока операция не закончилась, я тебе был не нужен. А понадобился только после неё».
Вова молчал, всё понимая. Во время работы ты доверял себе. Почему перестал после?
Этот немой вопрос голос не прокомментировал.
Доктор Никольский положил очки в ящик стола, между ручкой, рецептурным бланком и старым хирургическим атласом. Не выбросил. Даже мысли такой не возникло. Но в тот день не забрал из больницы. Первый раз за всё время.
Когда вечером он пришёл домой, Ольга уже накрывала на стол, Зинаида Петровна сидела у окна с вязанием, по телевизору диктор с честным лицом говорил о надоях и международной обстановке. Всё было так же, как вчера, позавчера, неделю назад.
Он ел, отвечал на вопросы, даже шутил в нужных местах. Но всё время чувствовал ящик в ординаторской. И не фокусировался до конца на происходящем вокруг. Родные стали фоном его неуютного ощущения.
Ночью, уже лёжа рядом с Ольгой, доктор Никольский вдруг подумал без слов, без формулировки, одним ощущением: это не навсегда.
На следующий день он первым делом открыл ящик.
Очки лежали на месте. Чужая вещь, ставшая слишком своей. Вова взял их, развернул дужки, подождал.
Тишина.
Доктор Никольский до сих пор хотел верить, что при закрытых дужках существо сидит внутри, но не говорит. Хотя давно знал, что это не так.
Вот и сейчас тишина. Настоящая. Глухая. Как в пустой трубке после обрыва.
Вова даже усмехнулся сначала.
— Обиделся? — шепнул одними губами.
Ничего.
Протёр стёкла. Постучал пальцем по оправе, как человек, который в глубине души сам понимает нелепость своего поведения, но уже не может остановиться.
Ничего.
— Сломались, — сказал он вслух.
И это слово почему-то прозвучало почти обидно.
Потом пришла паника, которую Вова отрицал изо всех сил. Весь день он прожил, ожидая, что голос вернётся. На обходе. В приёмном. Во время перевязки. Когда подписывал историю болезни. Когда курил на лестнице, прячась от Людмилы Ивановны не столько физически, сколько по привычке. Несколько раз машинально касался кармана и каждый раз ощущал не утешение, а только предмет.
К вечеру стало ясно: это не игра и не наказание. Призрака просто нет. И Вова словно бы сам прогнал его. Принял решение и получил результат, в обход разума.
Первые сутки он держался бодро. Даже с вызовом. Работал без подсказок, осматривал детей, спорил с Борей, ассистировал Леониду Аркадьевичу и с лёгким удовлетворением замечал, что ничего не рухнуло. Мир не поблёк. Руки не одеревенели. Память не отключилась. Никто не перехватил у него инструмент только потому, что призрак куда-то делся.
На вторые сутки это начало уже не радовать, а удивлять.
Доктор Никольский поймал себя на том, что идёт по коридору и почти вслух формулирует вопросы, которые раньше даже не успевал додумать до конца. Стоит у поста — и ждёт комментария, когда Людмила Ивановна одним взглядом осаживает молодую сестру. Видит странного отца в приёмном и заранее чувствует, что призрак обязательно сказал бы про него что-нибудь точное и возможно язвительное. Но в голове было пусто. Не страшно. Просто пусто.
Тревога приходила к вечеру.
Он возвращался домой, ел, говорил с Ольгой и тёщей, слушал телевизор, снимал ботинки, складывал рубашку на спинку стула — и всё это время яснее и яснее понимал, что ему действительно не хватает чужого голоса в голове. Не острого ума попутчика и
