швов, гнойные раны, чей-то плач за дверью, запах перевязочного материала и детского страха. В такие дни больница похожа на то, чем и является: на большое, уставшее учреждение.
Вова к концу дневной смены уже чуть оглох от однообразия голосов. Руки работали сами, голова была занята списком ещё не сделанного: дописать две истории, позвонить по талону на телевизор, не забыть про обещание Ольге заглянуть в радиотовары, посмотреть перед уходом мальчика в шестой палате, у которого температура днём снова дёрнулась вверх. Призрак молчал почти с самого утра. Просто держался в стороне и не вмешивался. В последнее время он вообще стал говорить реже, и Вова сам не знал, радует его это или раздражает.
Леонид Аркадьевич вошёл в перевязочную, когда доктор Никольский уже заканчивал с очередным пациентом. Мальчик держался молодцом, но глаза у него были мокрые и злые — как у всех детей, которых похвалили за храбрость раньше, чем боль окончательно прошла.
— Всё, герой, — ободряюще объявил как раз Вова, — ещё дня два, и будешь рассказывать во дворе, что тебе руку почти отпилили.
Мальчик всхлипнул и через силу усмехнулся.
Когда они вышли, Леонид Аркадьевич посмотрел на таз с использованными салфетками, на инструменты, на Вову и уронил:
— Пошли.
Это было сказано его обычным тоном, в котором не прослеживалось ни приглашения, ни приказа, но не пойти после такого было невозможно.
Они спустились по лестнице. В приёмном, мимо которого они проскользнули, было пусто. У старой скамьи возле хозяйственного корпуса Леонид Аркадьевич остановился.
— Всё еще куришь? — спросил он.
— Иногда.
Наставник помолчал. Потом всё-таки достал папиросу, но не поджог её. Просто покатал между пальцев.
Вова стоял рядом, не понимая, зачем его позвали именно сюда. Вряд ли на выволочку — тогда разговор был бы короче и состоялся бы прямо на ходу. Не на похвалу точно — Леонид Аркадьевич такой роскоши не признавал. Значит, что-то третье. А третье с ним обычно бывало сложнее первого и второго.
— У тебя руки выправились, — начал наставник.
Вова молчал.
— Чуть-чуть совсем. Но уже не стыдно поставить тебя, как первые руки, и отойти на три шага. Это прогресс.
— Спасибо.
— Не торопись благодарить. — Леонид Аркадьевич наконец закурил. — У тебя другая беда.
Вова хотел спросить, какая, но не стал. По опыту знал: если Леонид Аркадьевич сам начал разговор, лучше не торопить. Он и так говорил редко. А когда говорил чуть дольше обычного, нужно было сидеть тихо и не мешать.
— Ты последнее время, — произнёс он, глядя куда-то мимо двора, — начал нравиться себе больше, чем нужно.
Вова невольно усмехнулся.
— Это так видно?
— Очень. Молодые врачи думают, что гордыня — это когда человек ходит, задрав нос. Нос тут вообще ни при чём. Гордыня начинается, когда человек внутри себя решил, что в главном он уже прав. А остальное как-нибудь приложится.
Вова почему-то вспомнил сказанное Ольгой «ты вообще сам думаешь?» и укол от Людмилы Ивановны после сигареты.
— Я, вроде, не хожу с короной.
— Нет, — признал Леонид Аркадьевич. — Ты хуже. Ты начал ходить со звездой в глазах.
— А без уверенности в хирургии нельзя, — парировал доктор Никольский.
— Без уверенности нельзя. А с лишней уверенностью — недолго. Это разные вещи. Ты пока в голове эту разницу не чувствуешь.
Призрак вдруг тихо влез, первый раз за день, не считая раннего утра:
«Послушай Леонида Аркадьевича. Его слова сейчас редки, как приличный шовный материал».
Вова впервые за весь разговор посмотрел не на заведующего, а куда-то внутрь себя.
«А ты?» — обратился доктор Никольский к своему попутчику.
«Сейчас я просто помолчу».
Леонид Аркадьевич покрутил папиросу в руке.
— Я в твоём возрасте тоже был довольно толковый, — поделился он, и в этом «толковый» прозвучало столько сухой иронии, что Вова сразу понял: сейчас будет история. Короткий рассказ, который человек выдаёт о себе, только когда уже не считает нужным производить впечатление. — Нас тогда в район направили, — продолжал наставник. — Райбольница. Хирург один на всё. Травма, аппендициты, грыжи, аборты — всё на свете. А мне двадцать шесть. После института казалось, что я уже почти бог. И был там один старик-фельдшер. С тремя классами войны и таким опытом, что половине кафедры позавидовать бы.
Он замолчал. Вова стоял и ждал.
— Привезли тогда парня с ножевым в живот, — чуть изменившимся голосом поделился Леонид Аркадьевич. — Молодой, пьяный, бледный, живот твёрдый. Всё ясно. Я открыл. Быстро. Красиво. Очень собой доволен был. Нашёл дырку в кишке, зашил. Всё, как в учебнике. И уже почти гордился, что в таких условиях сделал работу, как в областной. Старик-фельдшер стоял рядом, молчал. Потом говорит: «А вторую?» — Последовала пауза. — Я, — сказал наконец Леонид Аркадьевич и впервые за весь разговор коротко усмехнулся, — даже не понял сначала. Какую вторую? Оказалось, входное отверстие я нашёл, а выходное — нет. Нож один, а дырок в кишке иногда две. Это даже не наука. Это просто думать надо до конца.
Вова тоже усмехнулся. История была не эффектная. И именно этим хороша.
— И что? — спросил он.
— И ничего. Нашёл вторую. Зашил. Парень выжил. А я после этого долго ходил тише воды. Унижения не чувствовал. Просто осознал одну неприятную вещь: в профессии тебя чаще всего губит самодовольство. Невежество ещё можно исправить. А вот самодовольство… Оно как раз всегда уверено, что всё уже нашло.
Во дворе хлопнула дверь чёрного входа. Кто-то вынес ведро, поставил у стены. Больница жила дальше, не подозревая, что на скамье у хозяйственного корпуса сейчас происходит, возможно, самый важный разговор за весь Вовин последний год.
— Почему вы мне это рассказываете? — спросил он наконец.
Леонид Аркадьевич посмотрел в упор.
— Потому что руки у тебя есть. А мысли пока с просадкой.
— Это вам Людмила Ивановна донесла про сигарету?
— Она не доносит. И вообще, не льсти себе. Такие вещи и без неё видно.
Вова опустил глаза.
— Я не…
— Не оправдывайся. — Наставник смял папиросу о скамью. — У всех в молодости дури хватает. Ты не первый. Не последний. Вопрос не в том, есть ли дурь. Вопрос в том, что ты будешь этим делать, когда она закончится. Главное — не перепутать.
— А если я уже перепутал? — вырвалось у Вовы невольно.
Леонид Аркадьевич пожал плечами.
— Но ты же ещё здесь.
И в этом «здесь» вдруг оказалось всё. Больница. Профессия. Его настоящая линия, в которой никто не обещает лёгкости, зато есть вес, цена и смысл. Не призрак. Не серые деньги. Не Лена, не Гена, не толкучка, не телевизор, не чужое восхищение. Хирургия.
