его магии видеть суть сквозь кожу и черепную коробку. Не кого-то, сидящего в его кармане. А того, что некому бросить сухую фразу. Некому мысленно сказать: «Сегодня Боря опять полез в книжку раньше, чем в живот». Некому рассказать, как Леонид Аркадьевич дважды произнёс «нормально» и тем самым почти признался в любви. Некому раздражённо подумать про того мерзкого папашу, который в приёмном изображал из себя прокурора. Некому.
Он, конечно, не сказал бы этого вслух. Даже себе. Но к третьему дню уже чувствовал очень ясно: отчаянно скучает не по мудрости. По поддержке.
Именно это оказалось самым унизительным.
Вечером третьего дня Вова сидел один в ординаторской. Дежурство шло ровно, без катастроф, и от этой ровности всё внутри становилось только слышнее. На столе лежали очки. Он открыл дужки без всякой надежды, почти механически.
«Добро пожаловать обратно», — знакомо произнёс призрак.
Вот и всё.
Ни извинения. Ни торжества. Ни шуточки о том, что без него мир, оказывается, не развалился. Просто ровный голос, как будто он не пропадал ни на час, а Вова не прожил трое суток с ощущением обрубленного внутреннего провода.
И от этого стало по-настоящему не по себе.
— Ты где был? — с раздражением и обидой произнёс Вова вслух. Едва не выкрикнул от неожиданности, услышав первую спокойную фразу.
«Не здесь», — прозвучало в голове.
Вова смотрел в стол.
«Я думал, ты сломался», — признался он уже без слов.
«Может, ты этого хотел».
«Почему ты так решил?»
«Потому что со мной — говорящим и не сломанным — тебе гораздо труднее».
Он опять сказал это почти спокойно. И Вова вдруг понял, что никакого счастья от возвращения уже не чувствует. Только холодок. Потому что временное исчезновение оказалось возможно. Значит, и окончательное исчезновение возможно тоже.
На следующий день доктор Никольский сломал дужку.
Намеренно.
Не в припадке, не в истерике, не после какой-то особенно язвительной реплики. Наоборот — почти буднично. В ординаторской было пусто, за окном моросил тёплый дождь, на столе лежала история болезни, которую он не хотел открывать ещё минуту-другую. Очки лежали в руке. Призрак что-то говорил про Борю, про его новую манеру изображать из себя учебник там, где можно было бы уже начать соображать самому и действовать. Вова слушал вполуха. И вдруг с очень ясным чувством, что если не сделает этого сейчас, то не сделает никогда, ударил оправой об угол стола.
Хруст был тихий.
Одна дужка перекосилась и повисла.
Вова замер.
Боль пришла мгновенно, но не в пальцы. Не от удара. Где-то у виска, глубже. Не физическая даже, а как будто ему не очки сломали, а воспоминание о собственной внутренней опоре.
Тишина.
Потом призрак сказал:
«Очень по-взрослому».
Вова сжал сломанную оправу в кулаке.
— Иди туда, где шатался, — сквозь зубы процедил он.
«Ты сейчас как ревнивая баба говоришь. Чинить меня собираешься?»
Вова попытался разогнуть дужку. Не вышло. Металл уже повёлся, и теперь вся конструкция выглядела жалко — как вещь, которую хозяин испортил не в драке, а со злости на самого себя. На секунду стало по-настоящему страшно. Не за очки. За ту волну облегчения, которая пришла сразу после удара. Как будто внутри давно копилось желание причинить вред тому, от кого зависишь.
Вечером дома он сел за стол с изолентой и принялся ремонтировать оправу сам.
Ольга возилась на кухне, Зинаида Петровна смотрела телевизор. Он работал маленькими движениями, скрывая от самого себя нелепость происходящего. Черная изолента обмотала дужку грубо, почти по-деревенски. Очки стали уродливыми, хромыми, но пригодными к носке.
«Умелые руки, — съязвил призрак. — Прямо сапожник собственной психики».
«Скажи, а тебя это хоть немного волнует: сломанная дужка, бесполезные очки? Это вообще имеет значение?» — подумал Вова.
«Нет. Но ты клей. Нечего ломать чужое имущество».
С изолентой доктор Никольский проходил два дня. Потом всё-таки отнёс оправу в мастерскую, где старый мастер в синем халате посмотрел поверх очков сначала на поломку, потом на самого Вову и без всякого интереса сказал:
— За что ж вы их так?
— Уронил.
— Все вы роняете одинаково, — буркнул мастер. — Оставляйте.
Ремонт занял три дня. Всё это время Вова ходил как человек, который сам себе что-то испортил и теперь вынужден ждать, пока чужие руки вернут предмету приемлемый вид. Вроде как стал одним из своих пациентов с переломами по глупости. Призрак почти не говорил, но вообще-то присутствовал — даже при таком отдалении. Показывал, что Вова ничем не управляет. Но не обиженно. Скорее с тем новым, пугающим равнодушием, которое иногда страшнее язвительности.
Когда доктор Никольский пришёл забирать очки, мастер протянул их через прилавок.
— Держите. Теперь живите аккуратнее.
Оправа была выправлена. Чужая работа сделала её почти прежней, только один тонкий след всё равно остался — заметный только знающему глазу.
Вова взял очки, развернул дужки.
«Добро пожаловать обратно», — объявил призрак.
И в этой фразе было всё: насмешка, привычка, возвращение, напоминание, что ни один его маленький бунт ничего не отменил. Не потому, что очки оказались сильнее. А потому, что он сам не знал, что делать со свободой, если она приходит без поддержки.
Вова убрал злосчастный предмет в карман и открыл дверь на улицу.
Шёл медленно. Осенний воздух уже остывал. Люди спешили по своим делам, где-то гудел автобус, на перекрёстке мальчишка волок за собой школьный ранец почти по земле. Обычный город. Обычный вечер. И в нём Вова впервые очень ясно почувствовал конец их совместного путешествия. Это не казалось катастрофой, больше чувствовалась изношенность столь странных отношений.
Вова вспомнил про своё пальто, с которым не мог расстаться много лет, — именно оно стало предметом шуток Гены. И подумал, что вот так и заканчиваются вещи, к которым привыкают слишком глубоко. Не взрывом. Не предательством. Просто однажды понимаешь: дальше всё будет иначе.
Он пошёл домой, сунув руки в карманы.
Призрак молчал.
Теперь это молчание уже не успокаивало и не пугало. Оно просто стало частью пути — такой же, как стук каблуков по асфальту, как холодеющий воздух, как свет в окнах, к которым всё равно надо было возвращаться.
Глава 27. Разговор о ремесле
Разговор с заведующим случился в перевязочной. Среди обычного рабочего дня, когда никто не ждёт важных слов и уж тем более не думает, что запомнит их на всю жизнь.
День был самый обычный. Такой, в котором усталость рождается не от катастроф, а от бесконечного повторения одного и того же.
Была обычная работа: снятие
