Вова долго возился с антенной, ругаясь негромко, но изобретательно. На экране сначала шёл снег, потом появились полосы, следом дрогнуло изображение и возникло лицо диктора.
Ольга села на диван и вдруг засмеялась.
— Ну всё, — воскликнула она счастливо, — мы теперь совсем как люди.
Вова взглянул искоса:
— А раньше что было?
— Раньше тоже как люди. Только без цветного телевизора.
Зинаида Петровна фыркнула.
— Теперь хотя бы можно будет смотреть новости без ощущения, что страну показывают через туман.
За ужином все трое были в неожиданно хорошем настроении. Даже тёща позволила себе вторую рюмку — по случаю. Ольга то и дело вставала, заходила в комнату, проверяла, как там стоит телевизор — не перекосился ли, хорошо ли видно с дивана. Потом возвращалась обратно, садилась и снова улыбалась чему-то своему.
Вова смотрел на неё и впервые за долгое время чувствовал простое, очень спокойное удовлетворение. От того, что в жизни наконец-то случилось что-то без кривизны. Без призрака, без Гены, без фарцовки, без спасительных фамилий. Дождались. Купили. Принесли. Поставили.
Когда Зинаида Петровна ушла к себе, а телевизор в комнате уже тихо бубнил о чём-то государственном, Ольга начала собирать со стола. Никольский пошёл помогать. Она подала ему тарелки, потом остановилась у мойки, не оборачиваясь.
— Вов.
— А?
— Я, кажется, беременна.
Сказала именно так. Без паузы перед главным словом. Без торжественного лица. Без тщательности, с которой иногда подготавливают мужское восприятие к большой новости.
Он замер с тарелкой в руках.
— Что?
Ольга повернулась. Лицо у неё было спокойное.
— Задержка, уже не первая неделя. Я сначала не говорила. Думала, вдруг показалось. Но, по-моему, нет.
Вова поставил тарелку на стол.
Несколько секунд он ничего не чувствовал, кроме очень ясной, почти физической тишины внутри. Как будто все последние месяцы в голове всё время что-то ехало, скрипело, спорило, объясняло, подсказывало, а теперь разом остановилось.
— Ты уверена? — спросил он.
— Не на сто процентов. Но почти.
— И ты молчала? — выдохнул он.
— Хотела сначала понять сама.
— И что ты… что ты сама поняла?
Ольга чуть улыбнулась.
— Что, наверное, да.
Он подошёл ближе.
Жена стояла у мойки, держась одной рукой за край стола, и вдруг показалась ему не просто женщиной и супругой, с которой они живут вместе, спорят о талонах, покупают телевизоры и слушают тёщины диагнозы, а чем-то куда более уязвимым и настоящим. Он осторожно положил ладонь ей на плечо.
— Это хорошо? — спросила она тихо.
Вот тут его наконец отпустило.
— Ты издеваешься?!
— Я серьёзно.
— Оль.
Он не нашёл слов и вместо этого просто обнял её. Крепко. Так, что жена засмеялась сквозь выдох.
— Осторожней, — попросила она. — А то ещё и телевизор сегодня купили, и муж задушит. Полный вечер счастья.
Он отстранился и посмотрел на неё. В лице светилось очень тихое ожидание того, что именно сейчас скажет он.
— Всё будет хорошо, — пообещал Вова.
Произнёс и сам понял, что впервые за долгое время говорит это не больничным голосом, не для чужой матери, не по профессиональной обязанности, а себе. Им.
Ольга кивнула.
— Я знаю.
Они вышли гулять уже поздно.
Дома вдруг стало тесно от всего сразу: от нового телевизора, от кухни, от тёщиного радио за стеной, от слишком большой новости, которую нельзя было досидеть до конца в четырёх стенах. На улице стоял городской тёплый вечер. Воздух уже остыл после дня, но не стал ещё свежим.
Знакомые улицы тонули в волшебном полумраке тусклых фонарей, в булочной, которая уже закрылась, светилось окно. Под единственным ярким пятном в сквере пенсионеры сосредоточенно играли в шахматы. Вова держал Ольгу под руку. Она шла рядом — чуть ближе, чем обычно.
— Мама уже знает? — поинтересовался он.
— Да, я ей говорила, когда появились сомнения.
— А мне только сейчас, — с шутливой обидой произнёс Вова.
— Я же объяснила тебе: боялась фальш-старта.
Он посмотрел на неё и улыбнулся.
— Страшно? — поинтересовался доктор Никольский.
— Да, — призналась жена. — А тебе?
— Тоже.
— Это хорошо.
— Почему?
— Потому что, если бы тебе было не страшно, я бы решила, что ты ничего не понял.
Он засмеялся.
Потом замолчал.
Потому что действительно понял много и сразу. Что теперь дом — это уже не только они с Ольгой и Зинаидой Петровной. Что телевизор, талон, мебель, деньги — всё это внезапно перестало быть центром истории и стало просто декорацией к чему-то куда большему. И что впервые за долгое время он идёт по городу, не разрываясь между несколькими жизнями, а находясь ровно в одной.
Призрак молчал.
И Вова с неожиданным спокойствием понял, что это молчание ему сейчас нужно — хотелось слышать себя без посредника.
В окне магазина хозтоваров отражались они с женой вдвоём: тёмные, чуть размытые, как люди из будущего, которое вдруг решило наступить сегодня.
— О чём думаешь? — спросила Ольга.
— О том, что телевизор мы купили очень вовремя.
Она улыбнулась. И прижалась к его руке.
ОБСУДИТЬ ГЛАВУ В КОММЕНТАРИЯХ
Нажмите на ссылку ниже, чтобы перейти к обсуждению:
https://author.today/work/578734
⭐️ ПОДПИСАТЬСЯ НА АВТОРА
Чтобы не пропустить следующую главу, подпишитесь здесь:
https://author.today/u/nikben3
Глава 29. Последнее дело
Гена пришёл вечером, когда Вова уже переоделся в домашнее, поужинал и впервые за несколько дней позволил себе просто сидеть в комнате без ощущения, что сейчас надо куда-то бежать. Новый телевизор тихо работал, Зинаида Петровна спорила с диктором новостей через стенку, Ольга листала журнал с таким сосредоточением, будто уже тренировалась быть матерью и потому заранее изучала всё подряд — от детских колясок до способов варить манную кашу без комков. В дверь позвонили коротко, уверенно.
Ольга подняла глаза.
— Кто это в такое время?
— Сейчас посмотрю.
Вова вышел в прихожую, открыл.
— Привет, — коротко выпалил Гена. — Извини, без звонка. Рядом был. Надо съездить.
Они смотрели друг на друга молча. Вова уже чувствовал, как внутри поднимается неприятное раздражение, которое бывает, когда человек приходит невовремя и слишком уверен, что имеет на это право.
— Я больше не хочу, — понизив голос, уведомил он наконец.
— Нет, — спокойно возразил товарищ. — Ты просто устал. Это разные вещи.
— Гена.
— Что Гена? Мне помощь нужна. Последний раз. Съездим, и всё. Потом я тебя не дёргаю.
— Не поеду, уже поздно.
— А ты всё ещё мне должен две сотни за стенку.
Вот после этой фразы разговор сразу стал другим.
Не криминальным. Не дружеским уже. Мужским. Неприятно точным.
Из комнаты выглянула Ольга.
— Что
