выше. Ещё выше».
Никольский выполнил.
«Вот так. — И сразу предупреждение: — Не торопись радоваться, ещё не пошло».
Вова продолжал.
«Теперь пошло. Не сломай момент. Пусть Боря крючком вправо потянет».
Инвагинат поддавался плохо, но шёл. Пальцы у Вовы работали уже не ученически. Он чувствовал ткань, её сопротивление, понимал, когда давить, а когда только держать. В какой-то момент всё вдруг стало кристально ясным: и направление, и усилие, и тот предел, за которым полезное движение превращается в вредное.
— Да, — сказал Леонид Аркадьевич. — Так.
Это «так» было лучшей похвалой.
Через несколько минут инвагинация расправилась полностью. Осмотрели кишку. Неидеальная, но живая. Этого было достаточно, чтобы Вова вдруг поймал себя на внутреннем ликующем выдохе — коротком, хищном, почти мальчишеском.
Он справился.
Не один, конечно. Под присмотром. С помощью. Но руками — сам.
Когда ушивали, он уже слышал себя изнутри чуть громче обычного. Так бывает после удачной операции — ощущение, когда ты что-то потерял очень важное, долго искал, почти отчаялся и вдруг нашёл. Такое чувство.
После полного завершения Серёжа стянул маску, вытер лоб и сказал:
— Ну что, доктор, сегодня вам можно жить с чувством глубокого удовлетворения.
— Мне и без разрешения можно, — пошутил Вова.
— О-о, — протянул Серёжа. — Смотрите, как быстро растёт хирургическая гордыня.
Вова засмеялся.
Леонид Аркадьевич посмотрел на него коротко.
— Нормально. Ещё бы научились не торжествовать лицом раньше времени — совсем был бы толк.
И вышел.
Этого было достаточно, чтобы настроение окончательно поднялось. Даже больше, чем следовало.
А тут ещё призрак добавил:
«Заслужил. Теперь можно немного расслабиться».
«Спасибо, попутчик, — мысленно поблагодарил Вова».
Они с Сергеем оказались в ординаторской вдвоём почти случайно. Небольшое окно между делами, когда никто не дёргает, а внутри ещё бродит послевкусие удачи.
Коллега-анестезиолог открыл шкаф, достал стакан, налил воды.
— Красиво ты его расправил, — похвалил он. — Я думал, дольше провозимся.
— Я тоже думал, — признался Вова. Потом вдруг почувствовал тот самый лёгкий, дурной избыток сил, который толкает человека на ненужную свободу: — Давай закурим.
— Где?
— Да здесь.
Сергей посмотрел на него.
— Людмила Ивановна нас убьёт.
В голове Вовы воодушевился голос:
«Ничего страшного, — подначивал он. — Один раз только… Хотя курить, конечно, вредно».
— Да ладно, — непонятно кому отвечая, достал сигареты Вова. — Нам сегодня можно.
Это «нам сегодня можно» он произнёс уже почти с удовольствием — как человек, который только что выиграл у судьбы маленькую партию и решил, что заодно ещё имеет право нарушить правило для баланса.
Сергей усмехнулся.
— После этой операции ты как будто премию получил.
— Лучше.
— Что может быть лучше премии?
— Чувство, что я не зря здесь.
Они успели только прикурить.
Дым ещё не поднялся как следует, когда открылась дверь.
Людмила Ивановна вошла с пачкой историй болезни в руках, увидела дым, сигареты и их лица — довольные, расслабленные, ещё тёплые после операционной — и остановилась.
— Всё? — спросила она.
Никто не ответил.
— Оперировали — и теперь можно гадить там, где работаете?
Сергей сразу затушил сигарету.
Вова тоже. Слишком быстро. От этого стало ещё глупее.
Людмила Ивановна подошла ближе и посмотрела именно на него.
— Никольский, удачная операция — это не индульгенция. Пока у вас хороший день. Не надо его портить.
Сказала и положила истории на стол.
Ощущение было мерзкое. Ещё минуту назад он чувствовал себя победителем, а теперь — мальчишкой, которого справедливо поставили на место.
Сергей кашлянул.
— Ладно. Я пойду.
И исчез, оставив Вову одного рядом с пепельницей, в которой дымился недокуренный бычок.
Призрак молчал. И молчание это было тоже неприятное.
Домой Вова вернулся уже собранным.
Внутренне он держался за главное. За операцию. За слова Леонида Аркадьевича. За то, что сегодня действительно был хорош. Сигарета в ординаторской, Людмила Ивановна, утренние разговоры дома — всё это уже мысленно было сдвинуто на край картины. Как пыль, которую потом можно вытереть. А центр оказался чистый: диагноз поставил правильно, на тактике настоял, руками справился.
Ольга встретила на кухне:
— Устал?
— Нормально.
— Как день?
Прозвучал обычный вечерний вопрос, на который Вова мог ответить по-разному. Сказать: хорошо. Сказать: тяжело. Сказать: ребёнка оперировали, всё получилось. Мог даже подробно разложить всё по полочкам, но почему-то не захотел. Он в этот момент уже сидел внутри собственной удачи так плотно, что выбрал самый короткий путь.
— Рабочий день, — произнёс доктор Никольский с оттенком важности. — Нормально всё.
Ольга посмотрела на него в упор.
— Ясно.
Тёща подняла голову и смерила зятя привычным внимательным взглядом.
— Не похоже, что нормально. Праздничное настроение к числу нормальностей не относится.
Вова невольно усмехнулся.
— Может, и праздничное.
— Тогда хотя бы не делай вид, что с тобой можно разговаривать как с обычным человеком, — укорила Ольга. — А то спрашиваешь тебя одно, а отвечаешь ты совсем про другое.
Он уже хотел вспылить, но сдержался.
— Я сегодня ребёнка хорошо прооперировал.
Сказал и сразу понял, что этим ответом только подтвердил её правоту. Она же не про его результат спрашивала.
Ольга тоже это почувствовала.
— Вот и хорошо, — коротко произнесла она. — Я рада.
И отвернулась к шкафу.
На этом всё и кончилось.
Позже, когда в квартире стихло, Вова лёг поверх покрывала и закрыл глаза.
«Ну что, — пристал призрак. — Ребёнка спас. Старшую сестру раздраконил. Жену не услышал. Почти идеальный день».
Вова не ответил.
«Люблю такие, — продолжил голос неотвязно. — Именно с них обычно всё и начинает лететь к чёрту».
— Вот к нему и лети, — огрызнулся вслух, правда почти одними губами, доктор Никольский.
«С удовольствием, — внезапно объявил призрак. И добавил без тени иронии: — А сам справишься?»
Глава 25. Рейд
В ближайший выходной Гена позвонил рано утром.
Не заранее, не по договорённости, а именно внезапно, как будто что-то серьёзное произошло.
Ольга взяла трубку.
— Оль, а Вову можно?
— Он спит ещё. Вчера с дежурства.
— Да, я не успел его вечера предупредить. Помощь нужна.
— Кто там, — послышался сонный Вовин голос.
— Гена, — протянула ему трубку жена с недоумённым лицом. — У тебя же сегодня ничего не было.
— Видимо, теперь есть.
Он поговорил по телефону и начал собираться.
— Генка сообщил, что подскочит буквально через десять минут.
— Надолго? — насторожённо как-то спросила Ольга.
— Не знаю. Съезжу и вернусь.
— Куда?
— Да так. Он по делу. Машина нужна.
По Ольгиному взгляду было видно, что ответ её совсем не устроил.
— Ясно, — припечатала она наконец своим убийственным в последнее время словечком.
Из комнаты донёсся голос Зинаиды Петровны:
— Если по делу, значит, вернётся поздно.
— Почему такой
