class="p1">Они несколько раз сталкивались на лестнице. Не специально — просто больница маленькая, а жизнь в ней всё время движется по одним и тем же артериям.
Один раз он спускался в приёмное, она поднималась наверх с лотком шприцев. Разошлись на площадке второго этажа, где от окна всегда тянуло сыростью.
— Привет, — сказала Лена.
— Привет.
— Ты сегодня злой.
— Почему?
— Лицо такое.
— Не выспался.
— А, — кивнула она, — значит, живой.
И пошла дальше.
Этого разговора было меньше, чем на минуту. Но Вова потом ещё полдня помнил, как она сказала «живой». Не потому, что в слове был какой-то скрытый смысл. Просто слово легло точно.
В другой раз они встретились вечером у стерилизационной. Лена несла связку халатов, перекинутых через руку.
— Никольский, — сказала она, — ты когда-нибудь отдыхаешь?
— Бывает, но редко. А ты?
— И я.
Она улыбнулась. Без намёка. Просто. А Вова опять поймал себя на том, что уже ждёт этих двух-трёх фраз, как маленького, почти стыдного подарка в середине обычного больничного дня.
В этом и была вся беда. Не в поцелуе даже. Поцелуй можно было списать на ночь, водку, кровь, стол и неправильный поворот головы. А вот это спокойное, лёгкое, как будто ни к чему не ведущее внимание — его уже не на что было списать.
Лена тоже не форсировала. Ни разу не дала повода посчитать, что она липнет, тянет, требует продолжения. Вела себя взросло. Слишком взросло, чтобы ему было легко. Оставляла пространство, в котором всё зависело от него самого.
Призрак этим обстоятельством пользовался с удовольствием.
«Никакой охоты. Только тактика, — комментировал он. — Почему бы не пойти, где не ставят капканов».
«Ты сегодня особенно разговорчив», — мысленно ворчал Вова.
«А ты сегодня особенно предсказуем», — не оставался в долгу призрак.
Один раз вечером после работы он подвёз Лену домой.
Вышло почти случайно. То есть ровно настолько случайно, насколько это вообще бывает между двумя людьми в такой ситуации.
Она стояла у ворот больницы и оглядывалась в сторону остановки. Было сыро, начинало темнеть и моросить. Вова как раз выехал на «Москвиче» со двора и притормозил сам, ещё до того, как успел придумать разумную причину для этого.
— Тебе куда? — спросил он через опущенное стекло.
— На Советскую.
— Садись. Мне почти по пути.
Она устроилась рядом, стряхнув с пальто мелкий дождь. В салоне сразу стало теснее и как-то теплее, хотя печка работала всё так же плохо.
Несколько минут ехали молча. Включил дворники. Машина покашливала на второй передаче.
— Ты всегда всех так развозишь? — спросила Лена.
— Только лучших представителей сестринского сословия.
— А, ну тогда понятно. Значит, я в списке избранных.
— Пока в резерве.
— Это обидно, — произнесла она задорно и повернулась к окну.
Он засмеялся. Не от шутки даже. От облегчения. Оттого, что, казалось, с ней можно говорить легко, без объяснений, без бытовых проблем и планов.
И вот это ощущение — лёгкость рядом с ней — испугало сильнее всего.
У подъезда Лена не вышла сразу. Посидела секунду, глядя на мокрый асфальт.
— Спасибо, — словно бы вытолкнула она из себя наконец.
— Не за что.
— Нет, — мотнула Лена головой, — я не только про машину.
Доктор Никольский ничего не ответил.
Она открыла дверь, потом обернулась.
— Ты так не смотри, — словно бы предупреждая, уронила Лена.
— Как?
— Будто собираешься что-то решить. Самые глупые вещи люди делают как раз после таких лиц.
И ушла.
Призрак выдержал паузу.
«Умная, — вынес он наконец свой вердикт он. — Даже неудобно».
После этого Вова подвёз её ещё раз. Потом ещё один. Никогда не предлагал заранее. Никогда не искал специально. Всё происходило словно по касательной: совпали смены, дождь, поздний час, маршрут. Каждый раз можно было бы заключить, что ничего особенного. И каждый раз это уже было особенным.
В больнице такие вещи живут дольше слов. Их сначала замечают, как ритм. Кто с кем чаще выходит. Кто кого дожидается у лестницы. Кто случайно оказывается рядом в буфете. Кто у кого спрашивает не только по делу.
Раиса Павловна остановила недели через полторы.
Не в коридоре после тяжёлой ночи, как могло бы быть в плохом романе, а днём, после обычного приёма в травмпункте, когда Вова спустился туда посмотреть мальчишку с порезанной ладонью. Раиса Павловна стояла у окна и листала амбулаторную карту с тем выражением лица, которое означало: сейчас скажет что-то неприятное, но полезное.
— Никольский, — позвала она, не поднимая головы, — на минуту.
Он подошёл.
— Слушаю.
Заведующая травмпунктом закрыла карту.
— Вы человек, по моим наблюдениям, не совсем безнадёжный.
— Спасибо, — насторожённо обронил Вова.
— Не торопитесь. Это вводная часть. — Раиса Павловна посмотрела на него поверх очков. — У вас сейчас такой возраст и такое положение, когда мужчинам начинает казаться, будто всё, что на них посмотрело чуть теплее обычного, судьба.
Вова промолчал.
— А это, как правило, не судьба, — продолжила она. — Это гормоны, скука и больничные лестницы.
— Вы к чему? — сухо спросил он.
— К тому, что здесь всё видно. Быстрее, чем вам кажется. И если уж вас потянуло в сторону операционной романтики, то хотя бы не делайте из этого сельский клуб.
— У меня нет никакой романтики, — его тон совсем уж оледенел.
Раиса Павловна усмехнулась.
— Вот на этой фразе мужчины всегда особенно смешны.
Голос заведующей был сухой, но не злой. В нём не было желания унизить. Только опыт, давно потерявший иллюзии.
— Послушайте, — сказала она уже мягче. — Медсестра в больнице — это не только женщина. Это ещё и сплетня на ножках, даже если сама молчит. Вы думаете, люди видят поцелуй? Люди видят, кому вы открываете дверь, кому подаёте пальто, кого везёте после смены. Дальше им уже ничего не нужно. Остальное они дорисуют сами.
— Я понял, — коротко обронил Вова и сглотнул. Хотелось уйти.
— Нет, — нахмурилась Раиса Павловна, — пока не поняли. Когда поймёте, станет поздно, но глубоко.
Она снова открыла карту, давая понять, что разговор закончен.
Вова вышел из травмпункта с тем чувством, с каким выходят из кабинета после не очень тяжёлого, но точного диагноза. Жить можно. Но игнорировать уже глупо.
«Прекрасная женщина, — отметил призрак. — Говорит, как режет. Без лишней лирики».
«Заткнись», — свирепо подумал доктор Никольский.
«А что так? Ты всего лишь услышал то, что и сам давно знал».
Он и правда знал. Просто до этой минуты ещё надеялся, что происходящее можно удерживать в состоянии безымянности. Что пока ничего большого не случилось, никакого настоящего «этого» тоже нет. Раиса Павловна одним разговором отняла у него столь детскую лазейку.
Ольге позвонили в тот же день.
Дома кроме неё никого
