локоть, — ты с женой в субботу свободен?
— А что?
— День рождения. Приходите.
— Да неудобно, — растерялся Вова.
— Владимир Николаевич! — Арсен почти обиделся. — Неудобно, когда человек спасает сына, а ты потом мимо проходишь. А в гости — удобно!
Вова пообещал подумать и скрылся с чувством неловкости, будто его позвали в чужую, слишком личную жизнь.
«Боишься?» — поинтересовался призрак.
«Просто не понимаю, зачем туда идти», — признался Вова всё с той же растерянностью.
«Потому что зовут».
«В больнице многие благодарят. Не ко всем же домой ходить».
«Не каждого зовут домой», — отметил голос.
«Мы почти не знакомы. И Ольга ещё неизвестно что скажет».
«С Ольгой проще. Она поймёт раньше тебя», — так долго призрак пререкался редко.
«Что поймёт?»
«Здесь нет выгоды. Только отношения. Вспомни, как она с радостью ходит к Саше и Лене. Ты вообще очень многого не замечаешь о своей жене».
«Хорошо, человек позвал нас к столу — мне непонятно, что за это полагается делать в ответ», — развил свои сомнения Вова.
«Сходи, — очень просто посоветовал призрак. — Иногда полезно посмотреть, как живут другие. Заодно пациента проведаешь».
Вечером Ольга, выслушав его сбивчивое объяснение, удивилась только одному: почему он решил, что от таких приглашений надо отказываться.
По дороге Вова волновался больше, чем перед трудной планёркой. Жена надела тёмное платье «на выход» и новые туфли, которые помог достать Гена. Туфли были не чета зимним сапогам — хотя бы потому, что одного цвета.
«Ты как будто на экзамен идёшь», — не стал сдерживаться призрак.
«Там всё понятнее».
«Где?»
«На экзамене».
«Верно. Там хотя бы ясно, за что ставят оценку».
Арсен встретил так, будто они не пришли в гости, а наконец вернулись туда, где их давно ждали.
Вова огляделся. В квартире было светло, шумно и спокойно. Не богато, но большой стол уже был заставлен тарелками: лаваш, зелень, мясо, не известные ему закуски. Людей собралось много, все с приветливыми лицами. Разговаривали громко, смеялись, передавали тарелки — и всё было без суеты.
— Это доктор Владимир Николаевич, — говорил Арсен. — И Ольга — жена доктора.
Ольге понравилось, как с ней разговаривали. Интересовались увлечениями и профессией. Подкладывали на тарелку, спрашивали, удобно ли, наливали понемногу и внимательно слушали, когда она отвечала.
Тосты шли один за другим: за хозяина, за родителей, за детей, за дом, за гостей. За врача — отдельно. За жену врача — тоже отдельно, и это Ольгу совсем покорило.
Потом поднялся старик с мягкими глазами и сказал не длинно, но так, что за столом стало тише. Говорил о том, что во всех профессиях каждый или остаётся человеком, или должен уйти. А в медицине — тем более.
Вова слушал и чувствовал себя неловко. Хотя его благодарили за работу. За то, что он оставался рядом, когда другим было страшно.
На обратном пути моросил слабый дождь.
— Вот умеют же люди жить и отдыхать, — сказала Ольга.
— А мы не умеем?
— Мы тоже, но по-другому. У них это как будто с рождения.
Призрак молчал почти до самого дома.
«Что притих?» — позвал Вова уже во дворе.
«Думаю о прибыли».
«О какой?»
«Которую ты сегодня получил».
Вова усмехнулся.
Ольга повернула голову с удивлением.
— Ты чего?
— Да так. Хорошо было.
— Точно, — согласилась она. — И как-то по-особенному. Тебя уважают.
После Арсенова дня рождения Вова ещё несколько дней вспоминал не стол и не тосты, а эти Ольгины слова.
В больнице финансовые изменения, происходящие с ним, замечали всё чаще.
Первым среагировал Боря. В ординаторской после обхода он, как обычно, разбирал истории болезни. Поднял глаза на Вову, скользнул взглядом по куртке, по джинсам и сказал без всякой зависти, а почти задумчиво:
— Исключение из комсомола, как я погляжу, пошло тебе на пользу.
Вова засмеялся.
— Думаешь, в этом всё дело?
— Вижу, — сказал Боря, — твой материальный базис серьёзно укрепился. Ты в какую весовую категорию теперь записался?
— Просто… подработал немного. Извоз.
— Извоз, говоришь? Ну-ну. Главное, чтобы курсовую устойчивость не потерял.
— Ты меня осуждаешь?
— Я? — Боря даже удивился. — Нет. Мне просто интересно, когда ты спишь.
Леонид Аркадьевич ничего не говорил. И это было предсказуемо, как говорил призрак. Ему было безразлично, кто в чём ходит, если руки у человека росли как надо — или хотя бы учились расти. Однажды, правда, он глянул на Вовины часы — новые, не слишком кричащие, но заметно лучше прежних, — и только буркнул:
— Хорошо бы, чтобы стрелки на них отмеряли не глупость.
На этом тема была закрыта.
Зато молодые медсёстры начали смотреть внимательнее. Не все, конечно. Но некоторые. Одна задерживала руку, когда подавала историю болезни. Другая вдруг стала спрашивать у Вовы совета по поводу совершенно нехирургических вещей: то ли про отца, то ли про давление у бабушки — хотя в больнице специалистов хватало и без него.
Несколько молодых мамаш в палатах тоже неожиданно принялись говорить не только о детях. Кто-то улыбался слишком долго. Кто-то благодарил слишком тепло.
Вова сначала не понимал. Потом понял и начал раздражаться. Не из пуританства — просто от усталости.
«Поздравляю, — съехидничал голос. — Теперь на тебя смотрят не только как на врача».
«Очень рад».
«Зря. Это редко упрощает жизнь».
Глава 19. Лотос цветёт
Вечером, в четверг, за ним заехал Гена на такси.
— Машину не бери, — предупредил он заранее по телефону. — У меня день рождения. Пойдём в бар.
— В какой бар?
— Не переживай. Культурный.
— Именно это слово меня и настораживает.
— Тебя всё настораживает. Одевайся нормально.
Когда Вова вышел из больницы, такси уже стояло у ворот. Не обычная частная машина, а вполне официальный «Волга»-таксомотор, только за рулём сидел какой-то знакомый Гены, которому, видимо, было совершенно всё равно, кого и куда сегодня возить после плана.
Гена открыл дверь изнутри.
— Садись, именинника не томи.
Пахло в машине хорошим табаком и мужской уверенностью в своём праве на вечер.
— Куда едем? — спросил Вова.
— В «Лотос».
— Что это?
— Сейчас увидишь. Новый бар с живой музыкой и варьете. Прикинь: раньше только в Москве и Ленинграде — теперь и у нас.
Призрак пробубнил тихо:
«Плохое название для такого заведения. Этот цветок предполагает духовность».
«Лотос» оказался в полуподвальном помещении. Вова сам бы туда никогда не зашёл. Он взглянул на неприметную вывеску и толкнул тяжёлую дверь. Внутри ощутил себя жителем другой планеты. В большом зале со сценой на него навалился тяжёлый приглушённый свет. Взгляд цеплялся за бегущие по зеркальным стенам огоньки и возвращался к
