тихо засмеялся:
«Редкий случай. Человек меняет стиральную машину на возможность когда-нибудь купить стиральную машину».
Гена всё ещё смотрел на Вову с выражением, которого у него почти никогда не бывало: без насмешки, без прищура, без привычной внутренней арифметики.
— Ольга не убьёт, если узнает?
— Не должна.
— Сильно любишь?
— При чём тут это?
— При том. Большинство мужиков на твоём месте уже бежали бы домой стирать бельё символом семейного счастья.
Вова усмехнулся.
— У нас пока и руками нормально стирается.
— Идиот, — сказал Гена неожиданно спокойно, открывая дверцу. Но талон взял и вдруг добавил: — Ладно. Теперь я точно знаю, что тебя можно брать в дело.
— Из-за стиральной машины?
— Нет. Из-за того, что ты не хватаешь первым. Это сейчас редкость.
Призрак после паузы негромко уточнил:
«Заметил?»
«Что?»
«Он сейчас не благодарил. Но проверка пройдена».
«Какая ещё проверка?»
«Та, которую ты ничего не знал. На вшивость».
Малютку благополучно поменяли в этот же вечер на набитую сумку импортных модных тряпок. Гена выглядел очень довольным.
Талоны в жизни советского человека становились отдельной религией. Генин бизнес требовал их много. И компаньоны договорились караулить их по очереди.
Самым неприятным для Вовы оказалось не стоять за талонами ночью — поскольку дежурства в хирургии тренируют. Хуже было осознавать, что другие люди, ожидающие рядом, становятся помехой.
Через пару дней в этой постоянной гонке Вова топтался около универмага, где к четырём утра все уже знали друг друга в лицо. Курили без остановки. Отпрашивались у соседей, чтобы сходить вздремнуть в машине. Обязательно кто-то подбегал «только спросить», явно пробуя пролезть ближе к двери.
Один мужчина в дублёнке чаще всех повторял:
— Я только отойду погреться. Я здесь стою.
Начало мая действительно выдалось очень холодным, особенно в предрассветный час.
И каждый раз, когда мужчина возвращался, очередь смотрела с одинаковой молчаливой ненавистью.
Вова поймал себя на том, что тоже смотрит так же.
И это ощущение ему не понравилось.
Раньше очередь казалась чем-то временным, почти нелепым. Теперь он уже думал иначе: если простоять ночь и уйти без талона на телевизор или пылесос — ночь как будто украли.
«Поздравляю, — не сбавлял оборотов призрак. — Ты начал эмоционально инвестировать в дефицит».
«Я надеялся, ты утомился и наконец помолчишь», — вздохнул Вова, потому что сам он очень устал.
«Не могу. Это очень увлекательный антропологический эксперимент».
Под утро открылись двери магазина.
Толпа не побежала. Но внутри у всех что-то резко подобралось, как перед стартом.
И Вова вдруг понял ещё одну неприятную вещь: он тоже ждёт этого момента с азартом.
Гена потом смеялся:
— Видишь? Советская власть делает из человека спекулянта раньше, чем он успевает понять, что уже торгует.
Вова не смеялся. Он всё чаще ловил себя на том, что просто устаёт. Не только физически. Как будто внутри всё тоже начинает изнашиваться. Днём — палаты, перевязки, истории болезни, наставник, который по-прежнему видел любую его небрежность за десять метров. Вечером — извоз или очереди. Ночью — расчёты. И всё это ради того, чтобы дома стояла стенка, потом, может быть, новый телевизор, а дальше что-нибудь ещё, потому что после приобретения одной вещи — сразу хотелось следующую.
Ольга, к счастью или к несчастью, радовалась всему этому без философии.
Когда Вова однажды притащил в дом пылесос, который пока даже не был их пылесосом, а числился промежуточным звеном в Гениной схеме, она первым делом провела ладонью по корпусу и сказала:
— Красивый.
— Не наш, — ответил Вова.
— Жалко, — сказала она с такой искренностью, что он засмеялся.
И вот в такие моменты опять хотелось заработать ещё. Не для роскоши. Для вот этой её нормальной, простой радости, в которой не было ни жадности, ни понтов, ни желания жить «не хуже людей». Ей просто хотелось, чтобы дома было хорошо.
Общие с Геной дела понемногу продвигались вперёд, через маленькие удачи, ночные бдения, знакомства и телефоны, записанные на обороте медицинской справки.
Пару раз Вова всё-таки ездил к общежитиям иностранных студентов. Но внутрь не совался. Ждал в машине или неподалёку. Гена заходил один. Возвращался с сумкой или налегке с фразой:
— Сегодня пусто. Поехали.
У этих поездок был свой особый воздух. Не то чтобы страшный. Скорее напряжённый. Будто всё вокруг немного не твоё: двор, лица, чужая речь, тёмные окна общаги.
Студент из Сирии вышел через пять минут. Улыбчивый, в модной куртке, с пластиковым пакетом, который в советском городе выглядел почти так же вызывающе, как красный кабриолет. Они быстро обменялись информацией, с минимумом слов, на каком-то смешанном языке жестов, цифр и давно отработанного доверия. Потом Гена сел обратно в машину, положил пакет на заднее сиденье и сказал:
— Поехали.
Вова завёл двигатель и вдруг подумал, что во всей этой схеме именно он выглядит самым нелепым.
«Хороший симптом, — заметил голос. — Самое время задуматься, как провести вечер».
Дома было спокойно. Ольга расставляла в стенке новые книги. Зинаида Петровна сидела с журналом в кресле, протянув ноги к обогревателю. Старый чёрно-белый телевизор бубнил что-то про международную обстановку. На кухне остывал чайник.
Вова сел на диван и вдруг поймал простую мысль: весь нынешний уют держится на другой работе — той, о которой нельзя рассказать дома, как о нормальном рабочем дне. Жена и тёща всё ещё считают, что, пропадая ночами, он таксует.
Ощущение было не трагическое. Никакой высокой вины он не чувствовал. Скорее медленное, вязкое понимание: жизнь потекла двумя руслами. Пока они уживались рядом. Но что будет, если однажды придётся выбрать только одно?
— Ты задумался, — отметила Ольга, проходя мимо с вазой в руках.
— Есть немного.
— О чём?
Он посмотрел на неё.
Можно было сказать правду. Не всю, конечно. Но кусок. Что денег нужно больше. Что Гена предложил дело. Что дело серое. Что ему самому не очень спокойно. Она бы не закричала, не устроила сцену. Ольга вообще редко делала резкие движения. Она бы просто села, помолчала и потом сказала что-нибудь очень тихое — и от этого стало бы ещё тяжелее.
— О работе, — ответил он.
Жена кивнула.
— Ты в последнее время всегда о ней думаешь.
— Приходится.
— Только ты себя не потеряй, — серьёзно попросила Ольга. — А то у тебя иногда лицо такое, будто часть тебя куда-то ушла, а остальное сидит здесь.
Она объявила это просто, почти мимоходом, и ушла на кухню.
«Что, — тут же отозвался голос, — сам разберёшься?»
Вова поднял голову.
В комнате было по-домашнему тихо. В стенке отражался свет торшера. На кухне звякнула чашка. За окном слабо шумел вечерний двор.
— Да, — сказал устало
