в нижний ящик.
— Красиво, да? — спросила она наконец.
Он посмотрел.
Комната действительно стала другой. Как будто до сих пор они жили в черновике квартиры, а теперь появилась чистовая версия. В этой новой правильности — в мягком свете торшера, запахе свежей мебели и тёщиных оладий из кухни — было столько тёплого и уязвимого, что Вове вдруг стало страшно.
Всё это держалось на его «нетрудовых доходах» и Гениной помощи.
Ночью, когда Ольга уже легла, он ещё сидел в комнате один. Стенка темнела напротив. Телевизор спал. Из кухни тянуло фантомом съеденного ужина. Дом был тихий, сытый, почти надёжный. Только долг никуда не делся.
«Чувствуешь?» — спросил голос.
«Что?»
«Как быстро к хорошему привыкают».
«А надо к плохому?» — парировал Никольский.
«Нет. Но на первом улучшении уюта люди редко останавливаются».
«Сначала расплачусь. Потом телевизор».
«Конечно, — не стал спорить призрак. — Так обычно и появляется второй долг».
Глава 16. Ростки доверия
Вова всё время думал о долге, но Гене не звонил. Тот объявился сам, через три дня.
Встретились в кафе у рынка. Внутри всегда было полутемно, на столах стояли бутылки с мутноватой минеральной водой, а официантки ходили с утомлённым и безразличным видом. Для деловых разговоров такие места подходили идеально: никто никого не запоминал, все были уставшими, раздраженными и занятыми поеданием своих котлет.
Гена заказал шницель, два кофе и пирожное.
— Слушай внимательно, — объявил он, — потому что я не люблю повторять.
Вова попытался пошутить, но друг продолжил серьёзным тоном:
— Чтобы не было такого, что ты сначала влезаешь в дела, а потом начинаешь уточнять правила… Поэтому вникай сразу.
Он говорил спокойно, почти лениво, но за этой леностью чувствовалась точность человека, который давно всё продумал.
Генина невеста училась в институте, где было много иностранцев: арабы, африканцы, несколько иранцев, какие-то ребята из Сирии. Эти студенты жили своей особой жизнью — параллельно городу и почти вне его. Два раза в год, иногда чаще, они ездили домой. Возвращались через Стамбул. И всегда не с пустыми руками.
— Берут, конечно, для себя, — объяснял Гена. — Но потом понимают, что здесь можно выгодно продать. Джинсы, куртки, футболки. Не золотая жила, но поток хороший. У себя в общаге они спихивают это друг другу и нашим — понемногу. А я беру всё сразу.
— На какие деньги? — спросил Вова.
— На разные.
— Очень содержательно.
— Учись, — посоветовал Гена без тени иронии. — В нашем деле избыточная откровенность — прямой путь к неприятностям. — Он отпил кофе. — Но самое сложное не в этом. Шмотки — только одна половина. Они нужны нам тут. А там хотят нашу технику. Телевизоры, радиолы, магнитофоны, стиралки, пылесосы. Всё, что у нас достаётся с боем, там тоже высоко ценится. Понимаешь?
Вова понимал. Именно поэтому и молчал.
— Мы берём здесь технику, — продолжал Гена. — Через талоны. Через связи. Иногда просто стоим ночами в очередях и потом выкупаем. Следом часть продаём втридорога, часть меняем на их шмотки, которые тоже продаём с большой выгодой. Деньги крутятся дважды: сначала на технике, потом на тряпках.
Вова повертел чашку в пальцах. В этот момент в голове прозвучало: «Уже считаешь?»
«Нет», — умение огрызаться мысленно он тоже за минувшие месяцы отточил на пять баллов.
«Врёшь».
— Слушай… а почему вообще я? — произнёс Вова вслух.
Гена посмотрел на друга с лёгким удивлением.
— В смысле?
— У тебя полгорода знакомых. Кооператоры, таксисты, продавцы. А тут — детский хирург.
— Вот именно, — приподнял Гена уголки губ. — И закурил. Некоторое время молчал, глядя куда-то поверх Вовиного плеча. — Помнишь, как ты меня водить учил?
Вова тоже усмехнулся.
— Это где ты чуть ворота гаража не снёс?
— Не чуть. Я снёс.
Призрак тихо хмыкнул:
«Прекрасное начало криминальной карьеры».
Гена не слышал.
— Я тогда уже права купил, — продолжал он спокойно, — а ездить боялся. Каждый раз, когда трогался — машина обязательно глохла. В руль вцеплялся, будто над пропастью на нём висел, передачи переключать не мог в нужное время. — Он отпил кофе. — Но дело не в машине. Ты тогда ни разу не начал умничать и делать вид, будто лучше меня, хотя это так и было в плане вождения. А вот основная масса наших «друзей» именно так бы и поступила.
Вова пожал плечами.
— А смысл?
— Вот именно. Ты нормальный был. Свой. Без вот этого… — Гена покрутил пальцами в воздухе, подбирая слово: — Без гнили. — Он сказал это буднично, без нажима, как говорят о чём-то давно решённом. — В институте все друг друга знали. Кто стучит. Кто жмётся. Кто чужие деньги считает. Кто потом обязательно начнёт выкручиваться. За тобой грешков не водилось.
— Очень трогательная характеристика, — вырвалось у Вовы, и он поймал себя на мысли, что использовал реплику призрака.
— А ты думаешь, это мало? — Гена усмехнулся. — Полгорода умных. Вторая половина — порядочных, а чтобы и то и другое сочеталось — пойди найди. — Он поставил чашку на клеёнчатую скатерть. — И машина у тебя есть. И водишь спокойно. И крутиться не боишься. Как увидел, что ты таксовать начал, — я вообще успокоился.
— Почему?
— Потому что это значит: деньги тебе нужны. И зарабатывать ты их не стесняешься.
Призрак подал голос неожиданно тихо:
«Плохая новость».
«Какая?» — говорить на два фронта, мысленно и вслух, тоже стало качественно проработанным навыком доктора Никольского.
«Он действительно тебе доверяет, — уведомил голос. — Но есть и хорошая».
«Неужели».
«Ум и порядочность можно продавать», — обронил призрак как-то сухо.
— Короче, — продолжал Гена. — С тобой можно ехать ночью и не думать потом, куда делась сумка или что на утро ты внезапно решишь стать самым честным человеком в городе.
Вова усмехнулся.
— Звучит, почти как признание в дружбе.
— Не обольщайся. Дружба дружбой, а телевизоры отдельно. — Гена, улыбнулся и добавил: — Ты — врач. Молодой. Детский хирург. Это даже лучше, чем если бы ты был профессором. Профессоров боятся. А молодых жалеют и любят. Ты постоянно общаешься с родителями пациентов. У кого-то торговля. У кого-то склад. У кого-то брат в универмаге. У кого-то муж в «Доме быта». Догадываешься, к чему я веду?
— Догадываюсь, но это уже не совсем….
— Законно? — подсказал Гена. — Конечно. Но ты ещё скажи, что очередь за пылесосом — это законно организованная форма счастья.
Призрак захихикал.
«Он мне нравится, — вынесли вердикт в Вовиной голове. — Циник без претензий на мораль — редкая и полезная порода».
«А по существу есть что добавить? Или так и будешь стебаться?» — ввернул доктор Никольский во
