ей это – с этим он был отлично знаком.
Но если бы он был груб, это не продлилось бы долго. И по какой-то причине, в которой у него не было времени разбираться, Элм хотел, чтобы с Айони Хоторн это продлилось вечность. Он ослабил хватку и замедлил движения рук, опуская их ниже, под груди – так, чтобы ощутить их тяжесть, – а потом, так быстро, что Айони успела лишь ахнуть, он подтолкнул их вверх, встречая жемчужную мягкую кожу поцелуем.
Она зарылась пальцами в его волосы, задевая кожу ногтями, и нетерпеливо выгнула спину. Элм утопал в ее запахе, который особенно остро ощущался в ложбинке между грудями, когда он медленно проводил по ней губами: она пахла магнолией и полями во время первого летнего дождя – пьяняще, сладко, тоскливо. И этот запах разрушил Элма до основания. На мгновение он потерял концентрацию, все его мысли сосредоточились на Айони, на ее запахе и ее пульсирующей боли, которую он разделил с ней в какой-то момент между тем, когда он забрал ее из дома Хоторнов, и тем, когда они оказались здесь, на полу погреба.
Он попытался покрыть поцелуями больше ее жемчужной кожи, но ее платье – это дурацкое, будь оно проклято, платье – мешало ему воплотить свое желание в жизнь. Он потянулся к разорванному вороту, хватаясь за ткань обеими руками. Их глаза встретились – затуманенные и дикие, – и Айони кивнула.
– Сорви его, – выдохнула она. – Сейчас.
Элм втянул ее нижнюю губу в рот и легонько сжал между зубов.
– Умоляй меня.
Она вдохнула, собираясь не то поцеловать его, не то проклясть…
И ее внимание привлек какой-то шум. Она перевела взгляд на дверь в погреб, которая оказалась открыта.
Филик Уиллоу со своими собаками и книгами застыл на пороге, широко распахнув глаза.
Элм убрал руки от Айони и бросил на целителя убийственный взгляд.
– Тебя не учили стучаться, Филик?
– Я… я стучал, честное слово… – взгляд Филика метнулся к Айони. – Прошу прощения, мисс Хоторн, я просто…
Он поспешил покинуть комнату, оставив собак. Одна из них устроилась в углу на своей подстилке из сена, а другая, виляя хвостом, подошла и лизнула Элма в лицо.
Элм потянулся к Айони, но она уже поднялась на ноги. Ее волосы напитались вином.
– Он не станет болтать, – поспешно сказал Элм, поправляя брюки, но Айони уже спешила к дверям. – Подожди, Хоторн! – крикнул Элм ей вслед. – Айони! Остановись!
Но она не остановилась.
Глава двадцать первая. Элспет
Прошлое затапливало меня в этой темной бездонной воде, пока я не стала его частью.
Я стояла в замке, напротив молодой женщины. Она была ниже меня, с темными волосами, медной кожей и пронзительными желтыми глазами. Она была солнцем – я ощущала ее тепло даже в холодном коридоре, по которому мы шагали вместе.
Айрис. Моя младшая сестра.
В лучах света, проникающих сквозь арочные окна, плясали пылинки, оседая на зеленую шерсть ковров.
– О нет, – сказала Айрис, взглянув на меня, – у тебя синяк под глазом.
– Тренировки, – я пожал плечами.
– Уверена, с Брутом. Только дурак мог наставить тебе синяков на лице накануне коронации. – Она подняла взгляд к моей голове. – Каково это – носить корону?
Я запустил руку в волосы и коснулся холодной тяжести.
– Как провидение.
Когда мы добрались до позолоченной двери в конце коридора, стражники распахнули ее перед нами. Один из них был молод – мой ровесник, мальчишка семнадцати лет. У него были зеленые глаза и целых два синяка под ними. Он подмигнул Айрис, а потом и мне.
– Удачи, Таксус.
– Дурак, – пробормотала моя сестра себе под нос.
Двери распахнулись перед нами – и мы шагнули в собор. Свет, проходя сквозь витражи, раскрашивал серые камни: фиолетовый, зеленый, розовый, красный, бордовый, синий – цвета плясали перед моими глазами, такие яркие и прекрасные, что мне захотелось поймать их и спрятать в своем кармане.
Лорды и леди окружили меня, когда я занял место моего покойного отца – трон, сделанный из старых изогнутых деревьев.
– Да здравствует Таксус! – мой двор славил меня, ликуя. – Да здравствует Король-пастух!
* * *
«Элспет».
«Элспет».
«Элспет!»
Я открыла глаза – но увидела лишь темноту. Кто-то звал меня, чей-то елейный голос. И чем дольше он звал, тем больше отчаяния слышалось в нем.
Я попыталась плыть на звук этого голоса, но вода – паутина воспоминаний – держала меня слишком крепко. Я не могла пошевелиться, не могла заговорить.
Не могла выбраться.
Глава двадцать вторая. Рэйвин
Не было ни аплодисментов, ни музыки, ни бросания платков или лепестков роз – никаких пышных проводов, когда Рэйвин во главе своего маленького отряда покинул замок Ю, направляясь на поиски последней Карты Провидения.
Утро выдалось удивительно тихим. На травинках поблескивал иней: ночью резко похолодало. Никто не вышел проводить его на рассвете, кроме родителей, которые сейчас наблюдали за ним из окна покоев Эмори. Они обняли его на прощание, привычно уже смирившись с его отъездом, а он ответил им скупым «Скоро увидимся» – совсем как Элму.
Когда он добрался до луга, остальные уже ждали его у комнаты. Они выглядели так, словно сон убегал от них большую часть ночи: и Джеспир, и Горс, и братья Айви – все они в тусклом утреннем свете выглядели такими же сонными, как и сам Рэйвин, сгибаясь под тяжестью своих дорожных котомок и оглядываясь вокруг затуманенными глазами. Джеспир повесила на плечо лук и колчан, полный стрел с гусиным оперением, и подавила зевок.
Петир подбрасывал медную монетку, но, увидев Рэйвина, прервался и толкнул Джеспир локтем под ребра.
– Проснись и пой, принцесса.
– Смотрю, не расстаешься со счастливой монеткой? – Она растрепала темные вьющиеся волосы Петира. – Ты же знаешь, что все это у тебя в голове?
– В его голове пустота, – хмыкнул Уик, откусывая кусочек вяленой оленины.
– Вы еще кто такие? – Горс оглядел братьев Айви.
– Куртизанки. Отправляемся с вами, чтобы сделать ваш путь чуточку приятнее, – отозвался Петир, картинно надув губы. – Как насчет утреннего поцелуя, дестриэр?
Рэйвин потер глаза.
– Я попросил их присоединиться. Просто не обращай на них внимания. – Он скользнул взглядом по лугу. – Кто-нибудь видел нашего друга?
– Имеешь в виду Спиндл? – Горс мотнул головой на запад: – Она была в оружейной.
Рэйвин едва удержал на лице выражение безразличия.
– Это не Элспет.
Кошмар вынырнул из тумана бесшумно. С глазами, полными решимости, он, единственный из них всех, выглядел так, словно только что проснулся. Только вот лицо его кривилось в
