далеко от темы брата, насколько это возможно.
– Ты сказала, что больше ничего не чувствуешь, но я видел, как ты покраснела. Ты ощущаешь жар, холод и боль. Что еще ты способна почувствовать?
Даже в неярком свете камина было видно, как зарумянились щеки Айони.
– Я н-не… – Она захлопнула рот и попыталась снова: – Н-ни…
Чаша не давала ей солгать. Но Элма заинтриговало то, что она попыталась.
– Не сопротивляйся.
Айони прикусила губу и нахмурилась. На мгновение показалось, что она снова попытается обмануть, но потом она глотнула вина и призналась:
– Желание. Я все еще способна чувствовать желание.
Элм выдохнул – и выпрямился.
– И как, мисс Хоторн, вы это обнаружили?
– Моя очередь спрашивать. – Элм поднял раскрытые ладони, сдаваясь. – Ты знаешь, где мои мать и братья?
Это был верный вопрос, но она выбрала неверные слова.
– Нет.
В ладонях Элма скопилась энергия, он постучал кончиками пальцев по полу. Вино, ему нужно было больше вина.
– Какого рода желание? – Он выхватил кубок из рук Айони, наполнил его и выпил, не отрывая от нее внимательного взгляда. – В деталях.
От него не ускользнуло, как ее взгляд метнулся к часам: песка в них почти не осталось, она могла переждать, наказать его молчанием, оставив вопрос без ответа. Конечно, он заслужил это, а предмет его вожделения явно был беспринципен…
– Моя кожа ощущается теплой, особенно здесь, – проговорила Айони, касаясь пальцем середины губ, – здесь, – ее пальцы прошлись по разорванной ткани над ключицей, – и здесь. – Она прижала руку к платью чуть ниже пупка и подняла взгляд, встречаясь со взглядом Элма. – И неутихающая пульсирующая боль между ног. Думаю, это жестокая шутка Девы: мое тело осталось тем же, каким и было, я могу испытывать все телесные ощущения – и влечение в том числе. Но мое сердце остается… запертым.
Во рту у Элма пересохло, а перед глазами все поплыло, как в тумане. Он наблюдал за тем, как ее рука скользит вниз по ее телу, и чувствовал, как откликается собственное. Где бы ни пряталась эта неутихающая боль, он хотел отыскать ее, коснуться, припасть к ней губами.
Он сглотнул, и хриплый голос, казалось, оцарапал его горло.
– Ты чувствуешь это сейчас?
Когда ее взгляд остановился на нем, он уже знал ответ.
Он взглянул на часы – те опустели – и провел кончиком языка по нижней губе.
– Пора, Хоторн. Наш спор.
– Где Коса? – Айони скрестила руки на груди. Элм достал Карту из кармана и повертел между пальцами. – Хорошо, принц, – ее голос вновь стал острым, словно игла, – приступай. Докажи, что помнишь, какой я была до Равноденствия.
Элм улыбнулся.
– Ну-ка поглядим, какое же из воспоминаний об Айони Хоторн мне извлечь из… – Он сделал большой глоток вина, наслаждаясь этим моментом – совсем как тогда, когда собирался обыграть Рэйвина в шахматы. – Как насчет воспоминания о том, как ты девчонкой ехала на лошади своего отца по лесной дороге, босая, по щиколотку в грязи, с развевающимися на ветру волосами? Или, может, выберем что-то посвежее? Равноденствие два года назад. Никто не пригласил тебя на танец, так что ты просто танцевала одна – и весьма неплохо, должен заметить.
Элм отставил кубок в сторону и наклонился вперед. Даже сидя он был выше ее.
– Я любил твои улыбчивые морщинки. – Он обвел взглядом ее губы, уголки ее глаз. – Твои ресницы были светлее, у тебя были веснушки и красные пятна на коже, а еще щелочка между передних зубов. Твои глаза – единственное, что Дева оставила прежним, разве что до Равноденствия в них отражалось счастье.
Он опустил подбородок, и острый цветочный аромат наполнил его ноздри.
– Ты была самой странной девчонкой, которую я когда-либо видел, потому что никто в Стоуне никогда не был счастлив – они притворяются или пьют, но их притворство всегда заметно. Но не твое. Ты была… настоящей до боли.
Айони застыла. Элм отстранился, поднял Карту Чаши с пола и положил ее между ними. Он не злорадствовал, хотя мог бы, и это было бы совсем просто.
– Игра окончена, Хоторн. Последнее слово?
Казалось, она в один момент осознала и то, что он сказал, и то, что она проиграла.
– Будь ты проклят, принц.
Элм рассмеялся, глубоко и раскатисто, – и ее колкость ушла в молоко.
– У тебя чудесный рот. – Он трижды коснулся Чаши, снимая действие ее магии. – И теперь он весь мой.
Он обхватил подбородок Айони пальцами – так же, как она держала его в подземелье, – наклонился и замер за мгновение до поцелуя. Он коснулся пальцем ее нижней губы, где, как он знал, она была теплой, и шепнул прямо ей в рот:
– Ты и впрямь думала, что я не вспомню тебя?
По блеску в ее глазах он понял, что угадал.
– Все эти разговоры об удовольствии и тепле, об этой ужасной неутихающей боли меж твоих ног, – пробормотал он, – ты нарисовала для меня такую красивую картину. Как было бы забавно отказать мне в поцелуе, проиграй я спор. Забрать мою Косу и оставить меня беспомощным… – Его верхняя губа коснулась ее кожи. – Скажи мне, Хоторн, все эти игры со мной заставляют тебя чувствовать что-то?
Ее дыхание стало резким и частым, губы приоткрылись – и палец Элма скользнул во влажность ее рта. Когда она взглянула на него, в ее глазах было столько искренности, что Чаша казалась ненужной.
– Да.
– Так сделай это, – прошептал он, скользя ладонью по ее спине, – используй меня, забавляйся мной. Почувствуй что-нибудь, Айони.
Она выдохнула – и он проглотил этот выдох. Ее взгляд на мгновение ожесточился, став недоверчивым и холодным, но, что бы ни увидела Айони в его лице, этого было довольно, чтобы оттаять. Она закрыла глаза и наклонилась вперед, прижимаясь к губам Элма в жестком, карающем поцелуе.
Кубок звякнул о камень. Элм подался вперед, укладывая Айони на пол, так что ее волосы намокли от пролитого вина. Он коснулся губами ее подбородка и спустился поцелуями по шее, почти захлебываясь ее ароматом.
В горле Айони зародился голодный стон, руки исступленно метались, касаясь то лица Элма, то его волос, то мускулов на его руках. А потом она, судорожно втянув в себя воздух, поймала его за запястье и, замерев на мгновение, прижала его руку к своей груди.
Элм застонал, почувствовав, как идеально она наполнила его ладонь, и принялся разминать нежную плоть неукротимыми пальцами. Частое дыхание, вырывающееся из приоткрытых губ Айони, лишь подстегивало его. Она явно хотела, чтобы он был груб с ней. И он мог дать
