дать мне понять, что он мог бы – если бы захотел. И он сможет – когда захочет.
Айони вздохнула, глубоко и устало.
– Он не сказал мне, куда спрятал мою Карту Девы. Я умоляла его, но он был глух к моим мольбам. Он сказал, что мне будет легче сжиться с ролью его невесты, если мои чувства притупятся. – Она вновь взглянула на Элма. – Похоже, твой брат лучше, чем я предполагала, понимал, что он жесток и что я, его будущая жена, не умею скрывать свои чувства. Он, ни на мгновение не задумавшись, решил, что измениться должна я, а не он. Что если я просто перестану чувствовать, это сделает жизнь лучше – для нас обоих.
– Он скотина, – сказал Элм, и каждое слово звучало как ругательство. – Он делает все, что в его силах, чтобы оскотинить каждого, кто встречается ему на пути. Ему это нравится. – Он хотел дотронуться до нее, но не стал: вряд ли Айони обрадуется утешению, полученному от Роуэна. Вместо этого он выдержал ее ледяной взгляд. – Мне жаль, что он так поступил с тобой. Мне жаль, что никто не остановил его. Мне жаль, что ты не чувствовала себя в безопасности достаточно, чтобы сказать кому-то, – его голос смягчился. – Деревья, Хоторн, мне так жаль.
Айони широко распахнула глаза. Она застыла, только ее палец, словно помимо ее воли, выводил круги по краю кубка.
– Вот что с тобой произошло… – прошептала она. – Никто не остановил его, и некому было рассказать…
Так оно и было. Тлеющий внутри Элма уголек, положивший начало пожирающему его пламени ярости. Гнев, вокруг которого он выстроил свою жизнь.
– Значит, до тебя дошли слухи.
Она кивнула. Элм провел рукой по лицу, глубоко и хрипло вздохнул.
– Рэйвин, – выдавил он. – В конце концов я рассказал Рэйвину о том, что Хаут творил со мной.
– И он забрал тебя отсюда?
Элм кивнул, засунул руку в карман и погладил кончиками пальцев бархат Карты. Глаза защипало, гнев подступил к горлу.
– Когда мама умерла, я унаследовал ее Косу. Внезапно я стал не просто мальчишкой, которого Хаут мог бить, ломать и на котором он мог оттачивать свое владение Косой, – теперь я мог защитить себя. И я защитил. Я научился управляться с красной Картой лучше, чем он когда-либо был способен, – Элм иронично хмыкнул, – и за это он возненавидел меня еще больше.
Палец Айони замер на краю кубка. Элм заставил себя посмотреть на нее: ему было интересно, дерзнет ли она пожалеть его, но в ее ореховых глазах не было жалости. Она протянула Элму вино.
– Мои девичьи мечты о браке с принцем почили в бозе. Обаяние твоего братца оказалось оберткой, скрывающей настоящего Хаута: того, кто всю жизнь шел к своей цели по головам, – ее слова были колкими, словно иглы. – Рано или поздно кто-то должен был пройтись по нему. И моя дражайшая кузина – или то, что от нее осталось, – оказалась безжалостна в этом деле.
– Я не жалею о том, что он сломался, – лишь о том, что это не я его сломал. – Элм сделал большой глоток. – Это делает меня подлецом?
– Даже если и так, я такой же подлец, как ты.
Перепутанный клубок непонятных эмоций, сжимавший грудь Элма, ослаб. Он с удивлением отметил, что песка в песочных часах осталось меньше половины, а еще – что он вытащил на свет самую темную часть себя и ни разу не попытался солгать об этом.
Айони нахмурилась:
– Почему ты так долго оставался без Косы?
– Что ты имеешь в виду?
– Ты сказал, что унаследовал Косу твоей матери. Но ведь всеми четырьмя Картами Косы владеют Роуэны?
– Это старая ложь.
– Вы не владеете всеми Косами? – Айони приподняла брови.
Элм покачал головой.
– В наших руках только три: одна у короля, вторая у брата, третья у меня. Где бы ни была четвертая Карта – у нас ее нет. Хотя мы и делаем вид, будто она в хранилище, – это не так. – Он сделал еще глоток. – Мне пришлось многое наверстывать, когда я наконец получил красную Карту.
– Но ты наверстал, – заметила Айони, пристально наблюдая за ним.
– И быстро. – Волосы упали Элму на глаза, он откинул их назад и прочистил горло. – Я забыл, чья очередь спрашивать.
Айони выхватила из его рук кубок с вином.
– Твоя.
– Если Хаут был одержим мыслью держать тебя под действием Девы, скорее всего, он заставил тебя припрятать Карту там, где никто другой не смог бы к ней прикоснуться. Ты помнишь, чтобы вы где-то уединялись? Сады, подземелья – что угодно, подальше от толпы?
– Это бесполезно, принц. Единственное, что я помню отчетливо: соль и треснутый камень под моей рукой. – Она помолчала, водя языком по внутренней части нижней губы. – Я смутно припоминаю, как кружились факелы: мы танцевали с Хаутом в саду. Рядом раздавались голоса мужчин. Когда Хаут отпустил мою руку и я упала, они рассмеялись и схватили меня.
Во рту Элма скопился яд. Что бы Айони ни увидела на его лице, этого хватило, чтобы заставить ее остановиться.
– Я невредима, принц. В целости и сохранности. В ледяной бессердечной целости.
– Это не смешно.
– Не стискивай зубы так сильно. Я и не ждала, что мы найдем мою Карту в ближайший час. – Она опустила взгляд на часы. – Осталось совсем немного времени, давай поговорим о чем-нибудь другом. О чем-нибудь, кроме моей Карты Девы.
– Спрашивай. – Элм потер ладонями колени.
– Сколько тебе лет?
– Двадцать два мучительных года. А тебе?
– Столько же. Хотя, полагаю, я свои годы прожила легче, чем ты. – Ее взгляд скользнул по его черной тунике и вернулся к его лицу. Элм изучал ее ореховые глаза.
– То, как ты иногда смотришь на меня – так, будто ищешь что-то. Что именно ты ищешь?
– Может, я нахожу тебя красивым.
– Но это не единственная причина. – Элм улыбнулся.
Лицо Айони, словно высеченное из мрамора, по-прежнему ничего не выражало.
– А я, принц? Ты находишь меня красивой?
Элм расхохотался.
– В этом замке нет никого, кто считал бы иначе.
– Ты ответил только наполовину.
– Как и ты.
– Я искала в твоем лице надменность, – медленно произнесла Айони, прищурившись. – Вспыльчивость, жестокость или безразличие, – она наклонилась вперед, – но не нашла ничего из этого. Я вижу хитрость, усталость и страх. Гнев – но без единого намека на насилие. – Она перевела дух. – Вы оба – Роуэны, но похожи меньше, чем я могла себе представить.
Элм почувствовал, как что-то шевельнулось глубоко внутри. Он откинулся назад, опершись на руки, готовый увести разговор так
