жизни не могла даже мечтать. Если, конечно, она была крестьянка, как ты утверждаешь.
— Я не знаю, кем были твои предки, — отозвалась дева, снимая свой наряд. Сняла она его самостоятельно, но отдала ящерицам, которые сноровисто втащили его на освободившийся манекен. Надевать новый сарафан пришлось помогать мне.
— Судя по разрезу глаз и другим косвенным признакам, в тебе есть кровь западных шляхтичей и нет уральской крови. Так что, возможно, твоя жизнь стала хуже, чем могла бы быть. Ну, ты понимаешь.
— Нет, — отозвалась я. — Сейчас я эту самую жизнь могу изменить, да, ограниченно, но могу. У крестьянки даже не было возможности сменить хозяина.
— Юрьев день, — Хозяйка огладила рукой сарафан по длине и покачала головой, — нет, не то. Это Матрёна-искусница расшивала, да только грубовата работа, хоть и богато выполнена.
— И охота такую тяжесть на себе таскать.
— Ты сама сказывала, что и больше несла, — мы опять пошли меж рядов, высматривая другое одеяние.
— Так я не для красоты носила, а ради жизни.
— Вся наша жизнь ради жизни, — Хозяйка остановилась у другого манекена с ярко-алым нарядом.
— Корона зелёная, — напомнила я. — Вроде как зелёный с красным не очень сочетается.
— Что за глупости, нет в тебе свободы творчества, — дева принялась разоблачаться. Новое платье надевалось не через голову, а как халат, и подвязывалось широким кожаным поясом. — Да и хоть бы не подходило. Венец можно и ещё раз сменить, что за беда.
— Не поспорить, но зачем мы тогда так долго его выбрали?!
— А и с чего бы зелень к огненному не подходило, те же цветы в природе прекрасно растут в гармонии. Природа не создаёт плохого.
— Вот здесь учёные могли бы поспорить, но я не они.
— Ну, как тебе?
— Что-то в этом, конечно, есть. Но с моей точки зрения, несколько авангардно.
— Мне тоже не нравится, — согласилась дева и мы продолжили наше путешествие.
Мне кажется, что эта пытка продолжалась целую вечность. Я спала, принимала каменную ванну, (ящерки натащили для меня кучу всяких штук для утреннего туалета!) завтракала и, провожаемая ящерицами, шла отбывать повинность. Мои новые апартаменты были такие же, как старые, с одной только разницей: они были одноместные. Александр жил в каком-то другом месте.
Потом я исполнила обязанности то ли подружки Хозяйки, то ли какой-то горничной. Ходила следом, смотрела уникальные произведения искусства, вела пространные беседы и честно высказывала своё мнение, которое, впрочем, старалась облечь в вежливую форму.
Было безумно скучно, но я зачем-то терпела.
И эта добродетель оказалась вознаграждена примерно через пару недель.
— Сегодня на наш суд представят шкатулку, — объявила дева, закончив перебирать бусы и серьги к ним в комплект.
Сегодня она щеголяла в парчовом голубом сарафане, расшитом змеями. Змеиные тела причудливо переплетались, маленькие головы венчали короны, венцы, лобные повязки и что-то ещё, чему я не знала названий. Сарафан был тяжелый, богатый и, как любила Хозяйка, неудобный.
Остановив свой выбор на ожерелье в двадцать с чем-то рядов из бирюзы, она поправила тяжёлую корону и махнула рукой, приглашая или, скорее, повелевая мне следовать за ней.
— Александр, — воскликнула я, входя в очередной зал. — Как я рада тебя видеть. Что ты делал эти дни?
— Я выполнил указание нашей гостеприимной хозяйки, — поклонился он, и Хозяйка ожидаемо поморщилась. Еле уловимо, но я уже приучилась определять её настроение и считывать мимику.
— А ты умеешь? — честно удивилась я.
— Нет, но я очень старался, — вот этот ответ оказался честным, и дева благосклонно кивнула, позволяя поднести ей этот желанный дар.
Александр поспешил и практически сунул ей в руки какую-то коробку.
Хозяйка поморщилась уже более откровенно.
— Что ж, ты в самом деле старался, — она повернулась ко мне и взглядом велела забрать ношу.
Я послушно приняла короб.
— Ну, слушаю твоё мнение.
— Ужасно, что тут можно сказать, — честно ответила я. — Александр, к сожалению, певец, а не резчик по камню, не скульптор и не создатель, если это, конечно, не песни.
— В самом деле так думаешь? — хитро прищурилась дева. — Даже не попытаешься как-то похвалить? Ведь от этого, возможно, зависит ваша судьба!
— Оля!
Я с несчастным видом оглянулась на актёра, потом посмотрела на кое-как сляпанные вместе куски камня со сколами и даже вмятинами и покачала головой.
— Простите меня все, но я обещала не лгать, и сейчас мне больше нечего сказать. Шкатулка ужасна, но ты же в этом не виноват. Я бы тоже не смогла сделать лучше.
— Я услышала, — кивнула дева. — Слуги мои верные, проводите дорогих гостей в их темницу.
— Оляяяя, ну чего тебе стоило?!
И Александр обидно замолчал.
Обиделся он всерьёз и надолго. Он не разговаривал весь вечер и даже не притронулся к роскошному ужину, что нам притащили верные ящерицы. Сидел на своей кроватке, отвернувшись, и смотрел в стену.
Мне, признаться, тоже кусок не лез в горло, поэтому и я оставила еду нетронутой. Несколько раз я открывала рот и тут же его закрывала. Слова были ну, не излишни, наверное, но у меня просто не было тех слов, что могли бы помочь, поэтому я снова закрывала рот. Вначале я слонялась из угла в угол, потом сходила за каменную ширму, потыкала пальцем в очередные банные вкусно пахнущие штуки, коих стало ещё больше. Но принимать ванну не стала, настроение было отвратительным, и никакая вода не могла его исправить. Молча вернулась в пещеру и забралась на своё постельное возвышение.
И внезапно уснула.
Утром лучше не стало. Александр лежал на своём ложе, отвернувшись лицом к стене, и возвышенно страдал.
— Я была не права, — наконец произнесла я и слова громом прокатились в этой звенящей тишине. — Я была решительно не права, когда согласилась бежать через пещеры. Надо было реализовывать вариант с ротой десанта и штурмом завода.
— Что? — Александр наконец прервал молчание и даже заинтересованно сел, спустив босые ноги на каменный пол.
— Понимаешь, магии же не существует, не существует ничего потустороннего и необъяснимого! Всё можно объяснить с точки зрения науки. Дирижабли летают, потому что водород легче воздуха. И поэтому дирижабль уязвим для пожара. Поэтому на борт запрещено проносить оружие.
Я любовно погладила револьвер.
— К чему ты клонишь? Пар и молния, я так погряз в своих страданиях, что даже не поинтересовался твоими. Ведь вряд ли ты провела эти длинные дни в неге и удовольствии? Может быть, тебя морили голодом? Оля, ты похудела!
— О, нет, — честно ответила я. — Все эти дни я вкусно ела и сладко спала, не переживай. Меня не били, не пытали, как тогда… впрочем, не важно.
