class="p1">— Я здесь, — ответила я. — Скажи, что я занята.
— Сказала. Просит подождать.
— Пусть ждет.
Ирма кивнула и ушла, а я достала из-под стола чистый лист, перо и чернила. У меня были две вещи, которых у Лары не было. Прошение нотариуса, которое я подала утром, с моей подписью и печатью драконьей лапы. И протокол допроса Тишьяны, с подписями Вилея и Радана, заверенный мной как хранительницей. Кейлан не знал ни про одно. Лара не знала и подавно. Велет, наверное, думал, что разлука в три года и истлевшие духи на его воротнике — это все, что я унесу в памяти. Пусть так и думает дальше.
Я начала писать. Расход чарки вина на кашевара, расход гвоздей, починка лавки, причина — опись инвентаря по запросу хранительницы. Почерк был ровный, рука не дрожала. Ленка подошла, заглянула через плечо.
— Тетя, — спросила она, — а почему ты записываешь про лавку?
— Потому что завтра спросят, почему я не записала.
Она подумала, кивнула. Скалка в ее руках больше не качалась. Я поставила точку, отложила перо, аккуратно посыпала запись песком. За окном цокнули копыта — приехал еще кто-то, казначей, наверное, или поверенный. Ко мне под липу они не пойдут, дорога к хозяйственному крылу идет через кухню, а кухня — моя территория.
Поднялся ветер, застучал ставнями. Я застегнула верхнюю пуговицу и пошла к двери. Ленка хотела бежать за мной, я остановила ее жестом.
— Побудь тут. Подержи лавку, чтоб клей не разошло.
— А если она спросит, где ты?
— Скажи, что я пошла считать гвозди.
Ленка серьезно кивнула. Я вышла во двор, прикрыла за собой дверь. В кармане у меня лежала печать, в голове — три имени, двенадцать имен у шатра, закладная на луг, прошение нотариуса и одна только что починенная лавка. Лара Вельская могла входить в зал, целовать мужу руку, улыбаться мне через стол. Бумага уже лежала там, где ни один ключ Велета не достанет.
Я шла через задний двор и считала собственные шаги, потому что так легче думать. Под ногами хрустел мерзлый гравий, воротник плаща бил по щеке, а в голове стоял запах розового масла с попоны Лары. Двенадцать шагов до кладовой, двенадцать до амбара, и между ними — одна только что починенная лавка, которую я сама собрала из чужих гвоздей. На крыльце хозяйственного крыла стоял Радан. Не у двери, на два шага дальше, у самой липы, руки за спиной. Правая висела плетью, синева на костяшках стала почти черной. Увидел меня, не двинулся.
— Ты знал, что она приехала, — сказала я, не здороваясь.
— Знаю, — ответил он. — Час назад.
— И молчал.
— Да.
Я остановилась напротив. Ветер трепал ему плащ, под которым я видела ту же кольчугу, что и утром, и ту же перевязь на левом плече, и я не знала, что хуже — что он мне не сказал, или что я уже не удивляюсь.
— Почему?
Он посмотрел мне в глаза, не отводя взгляда, как тогда в коридоре, когда я взяла его правую руку через ткань.
— Потому что она привезла сундучок с печатями палаты Вельска. И доверенность от Велета. И я хотел, чтобы ты сначала подала прошение, а потом уже узнала про доверенность.
Я вынула из кармана передника печать хранительницы, повертела в пальцах. Тяжелая, медная, с моим вензелем, который ковчик вырезал за одну ночь, когда замок еще стоял без хозяина.
— Доверенность на что? — спросила я.
— На управление замком в отсутствие мужа, — ответил он. — На подпись любых документов от его имени. На печать брачного контракта.
Я спрятала печать обратно. Рука у меня была холодная, я согрела ее о пояс, где висел ключ от нижней казны.
— Она в зале?
— В зале, — подтвердил он. — С казначеем и поверенным. Спрашивает тебя.
— Пусть спросит еще раз, — сказала я. — Мне нужно в кладовую.
Я пошла к кладовой, Радан двинулся следом, держась на полшага сзади. Я знала, что он не войдет без моего разрешения, и это было почему-то важнее, чем сам замок на двери. В кладовой было холодно, пахло рогожей и сушеным луком. Я сняла с полки мешок с крупой, взвесила в руке, поставила обратно. На полке рядом лежали два мешка соли, присланные Раданом из обоза как долг ставки. Я подвинула их к стене, записала в лежавшую тут же тетрадь: «соль — поступление — Радан Крей — в счет долга».
— Ты мог бы сказать мне про доверенность утром, — сказала я, не оборачиваясь. — До палаты.
— Мог, — ответил он из-за двери. — Тогда я еще думал, что это слух. Теперь знаю, что бумага.
— Бумага, — повторила я. — Лара везет бумагу из Вельска, а я везу бумагу из палаты. Хорошо. Пусть Велет объясняет палате, почему его сестра подписывает то, что должна подписывать его жена.
В дверь кладовой заглянула Ирма Тихо, вытерла руки о передник.
— Марьяна, — сказала она тихо, — она идет сюда. С казначеем.
— Пусть идет, — ответила я. — Дверь открыта. Пусть смотрит, как хранительница пересчитывает крупу.
Ирма кивнула и осталась у порога, маленькая, сухая, как старое веретено. Я подвинула мешки с солью еще дальше в угол, достала из-под полки хозяйственную книгу, раскрыла на чистой странице. Почерк у меня был ровный, рука не дрожала. Я записала: «починка лавки кухонной — расход гвоздей — четыре штуки — причина: опись инвентаря по запросу хранительницы». Под записью поставила дату, подпись, печать.
Во дворе застучали каблуки по мерзлой земле. Шаги были легкие, быстрые, с придыханием, будто человек торопится, но хочет выглядеть неторопливым. Я не подняла головы. Лара Вельская вошла в кладовую, остановилась у порога. На ней было серое дорожное платье, подбитое мехом, на шее — нитка жемчуга, в руке — кожаный саквояж, который она прижимала к себе, как ребенка.
— Марьяна, — сказала она мягко. — Я приехала, как только смогла. Велет так беспокоился.
— Велет в замке, — ответила я, не отрывая пера от бумаги. — Беспокойство излишне.
— Но он же не в замке, — сказала Лара. — Он в Сером Броду, с поверенным. Он приедет завтра.
Я подняла голову. Посмотрела ей в глаза. Она улыбалась, но улыбка у нее была как трещина на фарфоре
