И увидит амбар на ключе у ключницы. Увидит, что я не открыла ему казну. Увидит, что его обоз с зерном никто не тронул, потому что я записала каждый мешок в книгу и подпись моя стоит под каждой строкой.
Я перехватила ключ от амбара, который уже лежал в руке Ирмы, и накрыла ее пальцы своими. Коротко, крепко, один раз. Она втянула воздух сквозь зубы и убрала ключ за пазуху, не споря.
— Иди к Ларе, — сказала я Радану. — Передай ей, что я жду в хозяйственной. Если она войдет в зал без моего слова, я запишу это в реестр как нарушение этикета. И отец Бронислав подтвердит.
Радан смотрел на меня еще секунду. Я не отвела взгляд. Потом он кивнул, коротко, как на войне, и пошел к лестнице. Его правая рука так и висела плетью, и я видела, как он придерживает ее левой, чтобы не стукнулась о перила.
Я осталась в коридоре одна. Из зала тянуло дымом и чужими духами — сладкими, приторными, от которых тошнило. Запах стоял на каменных стенах, как масло на сковороде, и я знала, что это духи Лары, что они уже здесь, что они уже пропитали собой угол, где стоит знамя, и скамью, на которой я сидела три ночи подряд, когда принимала амулет.
Я пошла к себе в хозяйственную комнату. Не торопясь. Руки сухие, пояс застегнут, ключ от покоев на поясе, ключ от амбара у Ирмы за пазухой, печать хранительницы в кармане. Муж ехал. Сестра мужа стояла в моих дверях. Генерал считал, сколько силы у него осталось.
А я считала мешки с зерном и знала, что к вечеру их будет считать вся палата.
Хозяйственная комната пахла сухой ромашкой и старым деревом. Я зажгла вторую свечу, поставила ее в медный подсвечник с трещиной на боку и подвинула к себе хозяйственную книгу. Свеча была почти новая, огарок от утреннего обхода, фитиль обожжен ровно. Я люблю порядок в мелочах, потому что в главном порядка давно нет.
Ленка сидела на низкой лавке у стены, подтянув колени к груди. Ее ленточка на запястье развязалась, и я машинально поправила ее, когда проходила мимо. Девочка не шевельнулась, только чуть повернула голову, следя за мной так, как умеют дети, которые рано научились не мешать взрослым.
— Госпожа, — сказала она наконец. — Дядя Радан стоит на крыльце. Давно.
Я не подняла головы от книги.
— Пусть стоит.
— Он без плаща. Там холодно.
— Тогда войдет, когда согреется.
Ленка прикусила нижнюю губу и снова замолчала. Я сделала в книге запись о расходе чарки вина на кашевара, потому что Тарас с ночи не получил чарки, и я задолжала ему. Запись получилась корявой, воском капнуло на бумагу, и я соскребла ногтем каплю обратно в плошку. Это стоило времени. Время — единственное, чего у меня сегодня нет.
Стук раздался у двери. Негромкий, но уверенный, как стук человека, который привык, что ему открывают.
— Войди, — сказала я, не оборачиваясь.
Радан вошел. Он действительно был без плаща, в одной серой рубахе, закатанной по локоть, и я впервые увидела его правую руку без ткани. Синева на костяшках шла до середины пальцев, как разводы от чернил. Он не стал прятать руку. Это было его признание, и я приняла его молча.
— Садись, — я кивнула на табурет у стола. — Ленка, принеси дяде Радану воды. Из кувшина, не из ведра.
Девочка соскользнула с лавки и убежала, шлепая босыми пятками по каменному полу. Я слышала, как она гремит кувшином в сенях. Руки у нее всегда гремят, когда она нервничает.
— Лара Вельская в зале, — сказал Радан. Он не сел. Стоял у двери, как Вилей утром, и я подумала, что мужчины в этом замке разучились входить иначе, чем на пороге.
— Я знаю, — ответила я. — Вилей доложил.
— Она привезла сундучок.
Писец поднял перо. — Я знаю.
— Она хочет войти в зал при гарнизоне.
Я закрыла книгу и подняла голову. Свеча затрещала, оплывая на медный ободок, и тени на стене качнулись.
— Она войдет в хозяйственную, — сказала я. — При тебе, при ключнице, при кашеваре. Не в зале. В зале я принимаю мужа, когда он станет мужем. Пока он муж только на словах и по доверенности сестры.
Радан смотрел на меня долго. В этом взгляде было что-то, что я видела у него только сегодня, — не злость, не жалость, а странная, тяжелая честность человека, который понимает, что проиграл, и не хочет врать себе об этом.
— Марьяна, — сказал он. — Она привезла не только доверенность. Она привезла печать палаты Вельска. Если эта печать ляжет на твой брачный реестр до захода солнца, совет подтвердит передачу прав без твоей подписи. Так записано в законе о женах пропавших мужей.
Я промолчала. Потом встала, обошла стол и открыла нижний ящик, где лежали чистые листы и сургуч. Пальцы помнили дорогу, ящик открылся без скрипа.
— Дай мне четверть часа, — сказала я. — Позови Ирму и Тараса. Ленку оставь в сенях, пусть не слышит имен. И вели Вилею встать у двери хозяйственной, но не входить. Я хочу, чтобы он слышал, но не видел.
Радан кивнул. Он умел слушать так, как умеют слушать только те, кто привык отдавать приказы и знает, как они звучат из чужих уст. У двери он остановился.
— Правая рука, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты видела.
— Видела, — ответила я.
— Я не зажгу свечу. Уже не зажгу.
Радан не перебил. — Я знаю.
Он вышел. Я слышала его шаги по коридору — левый твердый, правый чуть тащимый — и поняла, что отвыкла от этой разницы за какие-то сутки. Это было невыносимо. Не потому что я жалела его. Потому что я знала, что эта сила уходит за каждое слово, которое он не сказал мне вовремя, и считала молчание как чужие деньги.
Ирма пришла первой. Она вошла бесшумно, как всегда, и я не стала тратить время на приветствия.
— Лара Вельская сейчас войдет, — сказала я. — У нее печать палаты Вельска и доверенность от мужа. Я приму ее здесь. Ты стоишь у стены, лицом к двери, руки вдоль тела. Что бы она ни сказала, ты молчишь. Если она попросит тебя подтвердить, что я состою в браке,
