ты отвечаешь: госпожа знает лучше.
Ирма кивнула. Глаза у нее были сухие и злые.
— Тарас, — повернулась я к кашевару. Он стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу, и руки его были в муке, потому что он так и не успел закончить утренний хлеб. — Ты слышишь все. Если она упомянет ключ от казны, ты записываешь в свою книгу, которую я тебе дала. Если она упомянет мой амбар, записываешь. Если она упомянет постель, ты молчишь и смотришь в пол, потому что это не твоя забота. Потом отдаешь книгу мне.
Тарас кивнул и спрятал руки за спину. Мука на пальцах осталась белой полосой на серой ткани штанов.
Шаги в коридоре. Легкие, быстрые, с легким шорохом шелка по камню. Я знала этот звук, потому что слышала его три года назад, когда Лара Вельская впервые приехала в замок и мне пришлось принимать ее в зале, а она села в кресло хозяйки, не спросив разрешения.
Дверь открылась.
Лара Вельская вошла в хозяйственную комнату как в свою гостиную. Шелковое платье серого цвета, серебряная вышивка на воротнике, волосы убраны так гладко, что видно каждую прядь. На щеке, у виска, маленькая родинка, которую я помнила. В правой руке — сундучок, обитый черной кожей, с медными застежками. В левой — платок, который она несла, как веер, хотя в комнате было холодно.
— Марьяна, — сказала она, и голос был мягкий, теплый, почти домашний. — Какая радость. Я думала, ты в зале.
— Я в хозяйственной, — ответила я. — Садись, Лара.
Я указала ей на табурет у стены, самый неудобный, без спинки. Лара посмотрела на табурет, потом на меня, потом на сундучок в своей руке. Уголок губ у нее дрогнул, но она села. Сундучок поставила на колени, платок сложила вдвое и пристроила сверху.
— Я привезла вести от брата, — сказала она. — Он едет. С поверенным и казначеем. К вечеру будет здесь.
— Знаю, — сказала я.
— Он просил передать, что любит тебя и ждет.
Я не ответила. Свеча оплыла, и я поправила фитиль пальцами. Воск был горячий, но я не отдернула руку. Лара следила за моими пальцами, и я видела, как она чуть сощурилась.
— Он также просил, — продолжила Лара, — чтобы ты встретила его в зале с печатью хранительницы и передала ключ от нижней казны. У него есть доверенность от палаты Вельска, заверенная печатью.
Она открыла сундучок. Внутри, на черном бархате, лежал свиток с сургучной печатью и тонкая золотая цепь с кулоном в виде буквы В в венке. Я узнала герб. Я видела его на печати отца Бронислава, когда он показывал мне брачный реестр.
— Это печать палаты Вельска, — сказала Лара. — Она подтверждает права мужа как главы дома и передает тебе статус жены. Когда совет увидит эту печать, все вопросы о ключах и казне будут сняты.
Ирма у стены чуть сдвинулась. Тарас опустил глаза в свою книгу. Я слышала, как перо царапает бумагу — он уже писал.
— Лара, — сказала я. — Муж не вступил в права через нашу палату. Пока он не принесет брачный реестр сюда и не подтвердит его при отце Брониславе, доверенность от палаты Вельска не имеет силы в замке Лорен. Это закон о двойной подсудности, который ты знаешь лучше меня.
Лара улыбнулась. Улыбка была теплая, почти родственная.
— Милая, — сказала она. — Закон о двойной подсудности отменен палатой Вельска три года назад, когда муж считался пропавшим. Есть новое распоряжение, оно приложено к свитку. Ты можешь прочитать.
— Я прочитаю, — сказала я. — Здесь, при ключнице и кашеваре, потому что это касается ключницы и кашевара.
Я протянула руку. Лара чуть помедлила, потом положила свиток мне на ладонь. Сургуч был теплый, как будто его только что поставили. Я сломала печать ногтем и развернула свиток прямо на столе, поверх хозяйственной книги.
Три листа. Первый — доверенность от мужа. Второй — распоряжение палаты Вельска о праве сестры действовать от имени брата. Третий — маленький, исписанный мелким почерком. Я прочитала его дважды, потому что строки прыгали перед глазами. В третьем листе говорилось, что любые договоры, подписанные женой в отсутствие мужа, признаются недействительными, если муж не подтвердит их лично в течение седмицы. Это касалось всех договоров — в том числе моего прошения о разрыве.
Я положила свиток на стол. Лара смотрела на меня и ждала.
— Тарас, — сказала я, не отводя взгляда от Лары. — Прочитай вслух третий лист.
Кашевар откашлялся. Его голос дрожал, но он прочитал каждое слово, от первого до последнего. Когда он закончил, в комнате стало очень тихо. Слышно было, как за стеной Ленка возится с кувшином.
— Благодарю, — сказала я Ларе. — Свиток я оставлю у себя. О решении сообщу мужу лично, когда он приедет.
Лара встала. Платок соскользнул с колен, и она подняла его, не торопясь.
— Ты делаешь ошибку, Марьяна, — сказала она мягко. — Брат ждал три года. Он имеет право войти в свой дом.
— Дом — мой, — сказала я. — Пока я хранительница. А хранительницу не сменяет сестра с сундучком.
Я взяла свиток со стола, свернула его и положила в нижний ящик, где лежали чистые листы. Тарас захлопнул свою книгу и прижал к груди. Ирма не шевельнулась. Лара смотрела на меня еще секунду, потом подобрала сундучок, кивнула — не мне, а двери, как будто за ней стоял кто-то более важный — и вышла.
Шаги по коридору. Шорох шелка. Тишина.
Я села на табурет, потому что ноги вдруг стали тяжелыми, и закрыла глаза. Свеча оплыла до самого основания, и в комнате стало почти темно.
— Госпожа, — сказала Ирма у стены. — Ленка плачет в сенях.
— Пусть поплачет, — ответила я. — Это лучше, чем молчать.
Я открыла глаза и посмотрела на Тараса.
— Запись у тебя?
Он кивнул и протянул книгу. Три строки, написанные крупным нетвердым почерком: дата, имя Лары, печать палаты Вельска, распоряжение о признании договоров недействительными. Я перечитала, кивнула и вернула книгу.
— Положи в переплет хозяйственной, — сказала я. — К копии закладной на луг. Никто не тронет.
Тарас ушел. Ирма осталась. Я знала, что она хочет спросить про Радана, про мужа, про ключи, про многое, но она молчала, и я была
