ледяной, тяжелой, и я чувствовала под тканью, как дрожат его пальцы.
— Я знаю про убыль силы, — сказала я. — Больше не молчи.
Он не ответил. Его левая ладонь поднялась и коснулась моей скулы осторожно, как будто я была сделана из стекла. Я отступила на полшага, потому что не могла позволить себе сейчас быть из стекла. У меня впереди был нотариус, Лара в зале, муж в обозе и тридцать две монеты, которые я не имела права вернуть.
— Спасибо за реестр, — сказала я. — И за серебро. Я верну. Все до копейки.
Он качнул головой, не кивнув, и вышел. Я слышала, как его шаги затихли в коридоре, и подумала, что если бы драконья сила убывала от чужой благодарности, он бы давно уже не мог зажечь свечу. Но она убывала от чужого молчания, и это было хуже.
Я села обратно за стол, достала чистый лист и начала писать прошение в палату. Мне нужен был нотариус, две подписи и неделя, чтобы успеть до того, как муж войдет в ворота.
Серебро я пересчитывала дважды, потому что одна монета все время выкатывалась на край стола. Тридцать две штуки. Две из них были с другим клеймом, мастер Гржешко, позапрошлый год. Такие монеты шли на жалованье офицерам ставки, и я прекрасно знала это, потому что три года считала каждый грош, который приходил в замок с обозами, и помнила на ощупь каждую чеканку, которую привозили из столицы.
Я зажала тяжелую монету в кулаке и почувствовала, как холодный металл впивается в ладонь. Это было жалованье Радана за два месяца. Не соль, не обозный долг, не подъемные для гарнизона. Его собственное серебро, которое он принес в мой замок и выложил на стол как будто оно случайно завалялось у него в кармане. Я знала эту мужскую игру: сначала молча поднести жертву, потом ждать, что женщина либо откажется и останется должна, либо примет и до конца жизни будет помнить, кому обязана. Я не хотела быть должна. Ни серебром, ни молчанием, ни теплом его ладони, которая час назад лежала у моей скулы, как у больной.
За дверью послышались шаги. Ирма вошла, не постучав, потому что стучать в хозяйственную было не принято с тех пор, как я повесила на дверь медную табличку с гравировкой хранительницы. Она несла глиняную миску с горячей водой, чистую тряпицу и ту особенную тишину, с которой она входила, когда в замке появлялись чужие.
— Лара в зале, — сказала она, ставя миску на край стола. — Два сундучка, Вилей при ней и поверенный. Просит ключ от хозяйских покоев. Говорит, что муж уже выслал за ней карету и она должна осмотреть комнаты до его приезда.
— Карету, — повторила я. — Через три дня после того, как он прислал письмо с просьбой о печати. Хорошая скорость для человека, который застрял в обозе с чужой кроватью.
Ирма не улыбнулась, но в глазах у нее появилось то выражение, которое я видела только в дни, когда замок держали не мужчины. Она молча разложила тряпицу у миски и встала у двери, как будто ждала приказа.
— Сундучки у двери, в зал не вносить. Вилея на лавку у входа, чтобы сидел и не вставал, пока я не позову. Ларе скажи, что ключ будет, когда муж войдет в ворота, а не раньше. Пусть пока пьет чай в малой гостиной, — я помолчала, потом добавила тише: — Если спросит, где я, скажи, что считаю деньги.
Ирма кивнула и вышла, а я снова посмотрела на монеты. Две клейменые лежали отдельно, и я отодвинула их к краю стола, потому что не могла заставить себя положить их в общую кучу. Это было его серебро. Я знала цену мужской жертве, которую тебе подносят молча, и я знала, как потом эту жертву используют, когда женщина подписывает прошение и оказывается должна не только мужу, но и тому, кто молча заплатил за нее.
Я взяла чистый лист, обмакнула перо и начала писать прошение в палату. Мне нужен был нотариус, две подписи и неделя, чтобы успеть до того, как муж въедет в ворота и потребует ключ от казны. Текст был сухой, короткий, без единого лишнего слова: прошу признать долг по закладной замкового луга личным обязательством лорда Велета Лорена, основание — копия реестра палаты от такого-то числа с печатью драконьей ставки, свидетель — генерал Радан Крей.
Я остановилась на последней строке. Радан. Если я поставлю его свидетелем, он будет должен явиться в палату лично, подтвердить документ подписью и печатью, и тогда его имя войдет в реестр рядом с моим. Кейлан узнает об этом в тот же день, когда приедет в город, потому что палата записывает всех свидетелей в открытую книгу, и имя драконьего генерала в графе свидетелей против его собственной жены — это публичный удар, который он мне не простит. Но если я не поставлю Радана свидетелем, копия реестра останется просто бумагой, которую можно оспорить как подложную, потому что без живого свидетеля с печатью ставки она не имеет силы.
Я обмакнула перо снова и дописала его имя. Потом положила лист сушиться, накрыла его промокательной бумагой и посмотрела в окно. Во дворе у задней стены под липой стоял Радан. Он не подходил к хозяйственной, не стучал, не ждал. Просто стоял, и я видела, как ветер шевелит полу его плаща, а правая рука висит плетью, синея на костяшках. Я подумала, что если бы драконья сила убывала от чужой благодарности, он бы давно уже не мог зажечь свечу. Но она убывала от чужого молчания, и я попросила его больше не молчать, а он качнул головой и ушел. Это было не молчание. Это был ответ, который я пока не умела прочитать.
Я собрала серебро обратно в мешочек, завязала его шнурком и спрятала под хозяйственную книгу, поверх реестра. Потом встала, подошла к двери и толкнула ее плечом. Медная табличка звякнула, и я увидела, что Радан по-прежнему стоит у липы, только теперь смотрит не на дверь, а на свои руки. Его левая ладонь лежала раскрытой, как будто он ждал, что я положу в нее что-то. Я не положила. Я вышла во двор, пересекла его быстрым шагом и остановилась в двух шагах от него.
— Радан, — сказала я, и он поднял голову.
Не генерал. Не чужой человек с печатью ставки.
