Серым Бродом. Соль, крупа, сукно. Я привез его с собой, когда ехал докладывать о возвращении мужа. Просто не успел передать.
Он говорил правду. Я знала, потому что вчера ночью в хозяйственной книге записала расход чарки вина на кашевара и видела, как Ирма сверяла обозные листы. Но я также знала, что долг в тридцать серебряных монет он мог закрыть одним словом, а привез его сам, чтобы не заставлять меня просить.
Я взяла из его рук кожаный мешочек. Он был тяжелый, плотный, холодный от утреннего воздуха. Я развязала тесьму прямо на крыльце, высыпала монеты на ладонь и начала считать.
Серебро лежало у меня в руке ровным кругом. Каждая монета была с печатью драконьей ставки, с клеймом мастера, с годом чеканки, который я помнила по отцовским счетам. Я пересчитывала их дважды, потому что хотела быть уверена. Радан смотрел на мои руки, не на меня, и я поняла, что он старается не смотреть на меня.
— Тридцать две, — сказала я. — Это ровно две трети того, что нужно для подачи прошения и найма нотариуса на первую седмицу.
— Я довезу остальное, — ответил он.
— Нет. Остальное я возьму в долг у Торбина под залог весенней шерсти. Ты и так платишь за чужой замок.
Он промолчал. Я видела, как дрогнуло его горло, когда он сглотнул. Я сложила монеты обратно в мешочек, затянула тесьму и спрятала под плащ.
— Радан.
Он наконец поднял глаза. Я назвала его по имени впервые за эти дни, не как генерала, не как свидетеля, а как человека, который привез деньги в замок, где ему никто не должен.
— Спасибо, — сказала я. — За соль и за эту ношу.
Он чуть качнул головой, не кивнул, а именно качнул, будто слова застряли у него в груди. Потом отступил на шаг, и я заметила, что его правая рука висит плетью, а левая лежит ладонью вверх, как будто он ждал, что я положу в нее что-то еще.
Я не положила. Я развернулась и пошла к хозяйственной, потому что впереди был день, в котором нужно было успеть подписать три бумаги, пересчитать обоз мужа и не дать Ларе войти в зал раньше, чем отец Бронислав закончит запись.
У двери хозяйственной я обернулась. Радан стоял на том же месте, где я его оставила. Его тень на каменной плите была длиннее, чем он сам, и я подумала, что если бы драконья сила убывала от чужой благодарности, он бы давно уже не мог зажечь свечу. Но она убывала от чужого молчания, и это было хуже.
Я толкнула дверь плечом и вошла внутрь. Медная табличка на двери тихо звякнула, и я услышала, как в кухне Ирма зовет кашевара Тараса считать мешки с зерном, которые муж назвал гарнизонным запасом. День начинался.
Медная табличка на двери хозяйственной успела звякнуть дважды, прежде чем я успела снять плащ. Внутри пахло чернилами, сухим воском и тем особенным холодом, который держится в каменных комнатах даже летом. Я повесила плащ на крюк, положила мешочек с серебром на стол и накрыла его хозяйственной книгой, чтобы никто не видел, сколько у меня денег и откуда они.
Ирма вошла без стука, как всегда. Она несла глиняную миску с горячей водой и чистую тряпицу, и я поняла, что она уже знает про коня с серебряной подковой.
— Лара в зале, — сказала она, ставя миску на край стола. — С двумя сундучками, с Вилеем и с поверенным. Просит ключ от хозяйских покоев и говорит, что муж уже выслал за ней карету.
— Пусть подождет, — ответила я. — Сундучки пусть оставит у двери, в зал не вносит. Вилей пусть сядет на лавку у входа и не встает, пока я не позову.
Ирма кивнула. Она не улыбалась, но в глазах у нее было то выражение, которое я видела только в дни, когда замок держали не мужчины.
Я села за стол, развязала мешочек и высыпала серебро в ряд. Тридцать две монеты легли неровно, потому что одна была тяжелее, с другим клеймом. Я поднесла ее к свету и увидела знакомую отметину: мастер Гржешко, чеканка позапрошлого года. Такие монеты шли на жалованье офицерам ставки. Это была не соль и не обозный долг. Это было жалованье Радана за два месяца, которое он привез в замок как будто оно случайно оказалось у него в кармане.
Я почувствовала, как кровь стукнула мне в виски. Мне захотелось встать и пойти обратно к крыльцу, чтобы вернуть ему эти монеты в лицо, потому что я знала цену мужской жертвы, которую тебе подносят молча, и я знала, как потом эту жертву используют. Но я осталась сидеть, потому что впереди был нотариус, прошение, две подписи и ночь, которую я проведу одна в комнате с запертой щеколдой.
Дверь скрипнула. Радан вошел без стука, но остановился у порога, не проходя дальше. Он держал в левой руке свернутый в трубку лист, и я видела, как дрожит эта рука, хотя он старался держать лист ровно.
— Реестр палаты, — сказал он. — Копия, заверенная печатью ставки. Залог замкового луга на имя Круша Вельского, оформлен за полгода до войны. Твой муж получил деньги под этот залог. Без согласия палаты земля не может быть продана, но долг по закладной переходит к жене, если она пользуется доходом с луга.
Он говорил ровно, как на совете, и только я видела, как побелели костяшки на его левой руке, в которой он держал документ. Правая висела плетью, синева на ней дошла до запястья.
Я взяла лист. Бумага была дорогая, плотная, с водяным знаком палаты. Я развернула ее на столе, поверх серебра, и прочитала каждую строку дважды. Копия была точной. Имя Вельское, сумма, дата, подпись казначея и маленькая печать драконьей лапы в правом нижнем углу.
— Ты знал это с самого начала, — сказала я, не поднимая глаз от листа. — С того дня, как положил знамя к моим ногам.
— Да.
— Почему не сказал сразу?
Он молчал так долго, что я успела перечитать реестр еще раз. Потом он сказал:
— Потому что думал, что муж вернется и сам закроет долг. Я ошибся.
Я свернула реестр и положила его под хозяйственную книгу, рядом с серебром. Потом я встала, подошла к нему и взяла его правую руку через ткань рукава. Она была
