Я слышу тебя, — сказала я. — И оставляю за собой право не исполнять доверенность до проверки.
Он встал, и кресло под ним скрипнуло, и он был на полголовы выше меня, и я почувствовала этот старый, привычный холод в затылке, когда он нависал и хотел, чтобы я подняла лицо. Я не подняла. Я смотрела на его перевязь, на серую нитку в бороде, на миску с остывшей кашей, и думала о том, что три года варила ему кашу сама, и каша была горячая, и мясо было мягкое.
— Марьяна, — сказал он, и голос стал совсем мягкий, — давай вернемся в замок. Вместе. Завтра утром. Я устал от этой дороги.
— Я не поеду с тобой вместе, — сказала я. — Я поеду в замок сейчас, одна. Ты приедешь, когда будет готов настоящий документ с настоящей печатью. До этого в замок тебе ход закрыт.
Я взяла свой лист со стола, сложила, спрятала в карман. Повернулась к двери. Поверенный распахнул ее передо мной, и я переступила порог, и холодный воздух ударил в лицо, и гнедой у столба переступил с ноги на ногу, и серебряная подкова блеснула на солнце.
— Жена, — донеслось из-за двери, и я не обернулась.
Я отвязала повод, села в седло, и кобыла тронулась шагом, и дорога домой лежала ровная, и в правом кармане у меня лежала моя собственная бумага, а в левом — копия реестра, и это были первые документы в моей жизни, которые я подписала не потому, что просили, а потому что так было правильно, и эта разница между «потому что просили» и «потому что правильно» стоила мне трех лет у стены, и я не собиралась ее забывать.
Глава 11 Разговор у лестницы
Глава 11 Разговор у лестницы
Ключ от амбара оттягивал поясницу. Я перехватила его ладонью пониже, чтобы не звенел о пряжку на ходу, и перешагнула порог кладовой. Внутри пахло рожью, сухой мятой и тем особым холодком, который бывает только в каменных мешках без окон. Я пришла сюда первой, чтобы успеть пересчитать мешки до того, как сюда заглянет кто-то с чужими глазами.
Четырнадцать мешков ржи. Шесть мешков овса. Три мешка соли. Я провела пальцем по шву верхнего мешка, нащупала метку кашевара Тараса — крестик углем. Его метка, моя метка. Чужих рук тут не было с самой весны, и я хотела, чтобы так осталось до конца.
— Госпожа.
Голос Вилея раздался от дверей. Я не обернулась. Он стоял там, где ему и полагалось стоять, — на пороге, не заходя внутрь, как и подобает стражнику, который докладывает, а не проверяет.
— Лошадь у задних ворот.
— Я знаю, — сказала я. — Серебряная подкова. Герб Вельска.
— Так точно, госпожа. Лара Вельская просит принять ее в зале, как подобает сестре мужа.
Я завязала мешок и выпрямилась. Вилей ждал. Он ждал этого доклада с самого утра, и я видела по его лицу, что он не понимает, почему я не тороплюсь. Он привык, что женщина замка бежит навстречу чужой родне, особенно если эта родня везет с собой сундучок с печатями.
— Передай Ларе Вельской, — я вытерла руки о фартук, — что я приму ее в хозяйственной комнате, при ключнице. Не в зале. Сестра мужа не хозяйка замка, а гостья, пока муж не вступит в права через палату.
Вилей моргнул. Его пальцы дернулись к поясу, где висел короткий меч.
— Слушаюсь.
Он ушел, и я осталась одна с четырнадцатью мешками, которые теперь стоили больше, чем вчера. Потому что вчера они были просто припас на зиму. А сегодня — доказательство того, что я не голодала за чужой счет и не собираюсь голодать дальше.
Я вышла из кладовой, заперла дверь и сняла ключ с пояса. Не свой пояс — с пояса ключницы, который висел на гвозде у двери. Ключница Ирма стояла рядом и ждала, не спрашивая. Мы работали с ней три года, и она знала: если я снимаю ключ с пояса и кладу ей в ладонь, значит, я отдаю не вещь, а право.
— Теперь амбар на тебе, — сказала я. — Корми гарнизон только из замкового запаса. Чужие обозы к припасам не подпускай. Если муж привезет зерно и скажет, что оно гарнизонное, пересчитай каждый мешок и запиши в мою книгу, откуда он.
Ирма кивнула. Ключ лег ей в ладонь, как влитой. Я знала, что она не подведет. И я знала, что она не простит мне, если подведет.
— Марьяна.
Голос Радана Крея раздался от стены. Он стоял у поворота в коридор, где каменный выступ прятал его от глаз, идущих из зала. Я заметила его сразу, еще когда входила в кладовую, но не подала виду. Не потому что пряталась. Потому что хотела посмотреть, дойдет ли он до меня сам.
— Лошадь Лары, — сказала я. — Сундучок с печатями палаты Вельска. Ты знал, что она приедет сегодня.
Он не кивнул и не покачал головой. Его правая рука висела вдоль тела, пальцы чуть согнуты, синева на костяшках стала гуще с утра. Я не смотрела на нее дольше секунды.
— Знал, — сказал он. — Я думал, она приедет завтра.
— Она приехала сегодня. Потому что кто-то доложил ей, что я была в палате.
Радан сделал шаг ко мне. Один шаг, не больше. Я не отступила. Между нами остался локоть воздуха, в котором пахло холодным камнем и его плащом.
— Марьяна, — сказал он тише. — Дай мне поговорить с ней первым. Я знаю Вельских. Она привезла доверенность от мужа и печать палаты, которая должна вскрыть твою клятву без твоего согласия. Если она войдет в зал с этой печатью, совет подтвердит передачу прав до захода солнца.
— Нет, — сказала я.
Он замолчал. Я видела, как у него дернулся мускул на скуле. Не злость. Ожидание. Он привык, что я говорю нет, и привык ждать, что будет после.
— Пусть войдет, — сказала я. — Пусть несет свою печать в хозяйственную комнату. При ключнице. При кашеваре. При тебе, если хочешь, потому что ты свидетель моего прошения. Но не при муже, потому что мужа здесь пока нет, а есть только его сестра с чужими печатями.
— Он будет здесь к вечеру, — сказал Радан.
— Будет, — согласилась я. —
