Меня поставили на щебенку. От каменоломни до растущей насыпи два полета стрелы, то есть семьсот метров, и все это расстояние надо преодолеть с корзиной на голове или в руках. А в корзине минимум пуд.
Я естественно подумал о том, что с тачкой жизнь была бы проще и приятнее. Но какая тачка без колеса. Когда я своему приятелю Носачу рассказал об этой полезной штуке, он пришел в ужас и замахал руками, мол, речь идет о святотатстве. В чем суть святотатства я понял позднее, когда поведал о своей задумке Большому Кулаку и нарисовал образ тачки палочкой на песке. В обоих глазах начальника засверкали золотые пумы, яростные посланцы Отца-Солнца. Десятник закричал: «Так ты хочешь использовать образ Пресветлого для катания грязного камня.» Я слишком поздно понял свою ошибку — действительно колесо и символическое изображение Отца-Солнце весьма схожи.
Большой Глаз лупил меня вместе со Стоухим Зверем, потом еще была церемониальная порка и колодец с колодками. В колодце, вернее в засохшей выгребной яме, я окончательно понял, что лишние знания страшно мешают.
На третий день я не мог вспомнить, как называется тот ящик, которые показывает живые картинки без помощи коки и дурман-травы. Я верил с трудом, что люди могут передвигаться без помощи ног, в блестящих ящиках, за счет силы, добываемой из подземной черной жижи. Исчезли из памяти названия для того, что замораживает еду, и для того, что ее жарит, для того устройства, что показывает с помощью двух палочек время, для того приспособления, что летает с помощью огня и для того, что плюется огнем на расстояние в сто полетов стрелы. Казалось страшным сном существование невидимой струи, которая течет по медным проводам и заставляет гореть грушевидные прозрачные сосуды.
В карцере-колодце стало замедляться и исчезать время, каждый следующий день уже не отличался от предыдущего и был простым его повторением. Я больше не хотел узнать что-нибудь новенькое и стремиться к чему-либо интересному, в моей жизни прекратилось движение и изменение.
Когда меня достали из колодца, я радовался добрым демонам дыхания, проникающим из воздуха сверху и снизу для оживления моих жил и костей, я приветствовал добрых духов, растящих для меня маис и картофель, я благодарил добрых духов, отверзающих мои уши и переносящих слова, открывающих мои глаза и переносящих образы. Я боялся темных духов, ворующих жар из моей крови, я дрейфил мрачных демонов, которое крали мое дыхание из жил и свет из глаз.
В общем, все теперь устаканилось, все стало на свои места. Поэтому, когда один из нашей ватаги провинился настолько, что его приговорили к съедению, я употреблял человечинку, не отставая от остальных — не пропадать же теплу и добру, накопившемуся в теле собрата.
Наш труд измерялся не по количеству вбуханных в озеро корзин и плит, а по тому, как движется дамба к священному острову на серебристом озере, из которого некогда вышли благие боги. Если движется медленно, то наказанию подвергается тот, к кому приклеился недовольный начальственный взгляд. А начальственный взгляд поддельное старание определяет быстро. При неподдельном старании, даже если что-то не очень получается, то начальство простит. Ложь и обман всегда наказываются, поскольку противны делу благоустроения земли. Даже и тупой, и неловкий человек принесут немалую пользу, если будут усердно повиноваться начальникам и способствовать им в трудах. Ведь малые начальники подчиняются большим, а большие великим, а великие Верховному, чья душа общается с великими духами, обнимает всю землю и дает ей наилучший путь. Поэтому преступен тот, кто противится замыслам Правителя и, не понимая сути работы, говорит: что толку в ней. Еще хуже тот, кто не понимая по своей умственной слабости Великих Замыслов, замыкается сам в себе, как куколка в коконе, и не отдает всех своих сил труду. Ведь и силы, и сама жизнь появляются при соблаговолении Правителя, чье дружеское общение с богами дает дождь посевам, солнечные лучи всходам и тепло семени.
Сладость повиновения все более охватывала меня, ведь оно давало чувство причастности к Верховному, к его братьям богам, к великим и мудрым силам. Я приспособился почти бегом таскать корзины с щебнем, я научился ловко откалывать многотонные глыбы и прилежно шлифовать внушительные плиты. Мне захотелось еще больше приспособить к полной трудовой отдаче моих братьев по союзу Полуденного Солнца. Собирался я рассказать начальствующим людям, как поощрять послушание, увеличивая, например, труженикам-отличникам свободное время на ловлю блох и прочие естественные надобности. Хотел я еще доказать, что колесо не образ оно Отца-Солнце, а посланный добрыми божествами инструмент. Ибо с помощью его можно за счет прежних усилий достичь куда большего успеха в благоустроении земли.
Но в глазах десятника светились две пумы, а над теменем сотника виднелся демон с ядовитой головой осы. Кроме того, было мне стыдно, что я своим ничтожным умом пытаюсь изменить мудрые устои труда. Поэтому я молчал.
А потом как-то Большой Кулак послал меня промерять глубины для укладки второй линии дамбы — с противоположного берега озера. Мы с Носачем ответственно ныряли с плотика, сжимая в руках свинцовое грузило и разматывая веревку с плавающей пробковой шайбой. Соответственно нашим замерам учетчик делал узелки на цветных шнурках.
Ближе к полудню Носач отправился искать вдоль берега съедобную траву, учетник тоже куда-то запропастился, а я растянулся на земле на предмет того, чтобы прогнать холод из костей с помощью Отца-Солнце. И от нечего делать стал рисовать угольком на куске коры колесо, тачку и телегу.
И тут слышу шаги, приподнял голову — идет сотник Стоухий Зверь. А с ним глава тысячи, старший охраны и некто в пернатом плаще с нефритовой заколкой, на гордой голове желтая повязка и перо птицы нара, пряди волос спрятаны в серебряные трубочки, сандалии позолоченные, с пояса свисают разноцветные бусы, в отвислых ушах блестят золотые кольца серег. А над головой сияет мощь Властелина всех людей. Никак это Управитель стройки прохаживается. А если? Если коснется меня благосклонность Управителя, а вместе с ней и милость нашего Властелина, то я смогу поведать о своем изобретении, которое только поспособствует Замыслам Верховного. Ведь наверняка не сам я придумал усовершенствование, это просто моей души как солнечный луч коснулась мысль Властелина…
Лучшие люди, тихо беседуя, приближались и вселяли сладость надежды в мое сердце. Я, чтобы не произвести отрицательного впечатления своим бездействием, стал сворачивать веревки. Однако начальники не только не подошли ко мне, но и постарались обойти стороной.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
