Особняк на Кавендиш-плейс в Лондоне всегда напоминал Брюсу кремовый торт — уж очень много наяд, цветочков и загогулин на фасаде. Однако сегодня ему было не до архитектурных изысков.
Его заявление на совете директоров вызвало шок, перешедший в легкую истерику. Инициатором истерики выступила, естественно, Пруденс Пилбем. Именно она объявила, что им всем требуется перерыв, уволокла Брюса в мрачную и полутемную библиотеку, где и напустилась на него, точно строгая мамаша.
— Что это значит, Брюси?! Что за бредовое решение?
— Чем оно тебе не нравится, Пру? Ты в выигрыше, Жиль в выигрыше, все в выигрыше, собственно говоря.
— Кроме тебя!
— Ну... да. Я немножечко теряю.
— Немножечко?!! Ярд баков для тебя — «немножечко»?! Брюс, ты сошел с ума.
— Нет. Пришел в себя, так вернее.
— Да? И что ты там нашел, в себе?
— Видишь ли, Пру... на свои деньги я могу купить, скажем, тонну мороженого с фисташками. Но ведь это не значит, что я могу ее съесть, верно?
— Пример некорректен, мой дорогой. Нефтеперерабатывающие предприятия в трех регионах мира — не тонна мороженого. Они работают! И приносят прибыль...
— Которую я не могу съесть. Образно выражаясь.
— Деньги должны работать!
— Да, но лучше, если ты можешь их контролировать. Я — не могу.
— Всегда мог!
— Старею, Пру, старею. Надоело жить в самолете, хочу посибаритствовать с удочкой у пруда в родовом поместье.
— Ну да, конечно! Так я и поверила. Да ты просто не сможешь...
— Не так. Раньше я этого не хотел — вот и не делал. А когда захотел — выяснил, что мне банально не хватает на это времени.
— Темнишь! Скрываешь что-то...
— Нет. Все просто, Пру. Я женюсь.
— Что-о?!
— А что тебя так удивляет? Мне тридцать пять лет, у моих однокурсников уже по три ребенка...
— Каких еще... ребенка?
— Маленьких, Пру. Дети — это такие ма-аленькие люди, очень смешные.
— Брюс, но я... но мы... как же... — В желто-зеленых глазах Пруденс вдруг заискрились слезы.
Брюс вздохнул, потрепал ее по мускулистому плечу.
— Пру, твоя беда в том, что ты очень любишь командовать. Как хороший полководец, ты расписала всю партитуру сражения, но забыла, что в нем участвуют живые люди. Да знаю я, знаю, ты собиралась выйти за меня и объединить капиталы. Но признайся — ведь главным образом тебя волновала вторая часть этого плана, так?
— Как ты можешь! Я всегда к тебе относилась, как... как...
— Вот именно. Относилась. А мне надо, чтобы меня любили. Это всем надо, Пру. И в первую очередь — тебе. Ты ведь еще совсем молодая женщина. Ты нуждаешься в любви.
— Любовь? Какая любовь, Брюс?! В чью искреннюю любовь могу я поверить, имея на счетах больше двух ярдов?!
— Например, в любовь того, кому твои ярды до свечки. Гордона Джонсона.
— Этого толстого и вечно пьяного...
— Этого успешного банкира, умницы и твоего самоотверженного рыцаря. Человека, который уже девять лет влюблен в тебя по уши.
К удивлению Брюса, Пруденс покраснела и замолчала.
Через час совет директоров в полном составе принял отставку Брюса Блэквуда и одобрил продажу его пакета акций холдинга в пользу леди Пилбем и Жиля Гидо.
Еще через два часа, посетив магазин Тиффани, Брюс Блэквуд выехал из столицы в свое поместье Блэквуд-хаус.
Он вернулся в Сидней через неделю, как и обещал. Ну пара дней сверху... это не считается. Утро было холодным и ясным, на металлических скатах крыши аэропорта серебрился иней. Начальник службы безопасности Джон Марлоу, невозмутимый и молчаливый, сидел за рулем сверкающего «инфинити». Брюс с облегчением уселся рядом с ним и скомандовал:
— Вперед, зеленые береты! Мы едем будить Спэрроу. Я привез ей сюрприз...
Джон положил руки на руль и засопел. Брюс с удивлением посмотрел на явно смущенного великана.
— В чем дело, Джонни-бой? Ты забыл ее адрес? Я тебе подскажу...
— Я помню, босс. Только... Ее там нет.
— Ты хочешь сказать, она днюет и ночует на работе?
— Нет. Ее вообще нет.
В плохих мелодрамах герои при подобном известии резко глупеют и начинают бледнеть, ахать и задавать идиотские вопросы. Брюс Блэквуд ничего этого не сделал, разве что все же побледнел немного. Он понял все мгновенно, без всяких объяснений и лишь коротко и спокойно спросил:
— Когда?
— Через два дня после вашего отъезда.
— Ясно. В квартире, надо полагать, стерильная чистота, в тумбочке — драгоценности, в шкафу — вечерние платья?
— Да.
— Дела в полном порядке.
— В идеальном.
— И адреса, понятно, не оставила?
— Вылетела в Нью-Йорк, вечерним рейсом. Дальше — тьма.
— Ты проверял?
— Без фанатизма. В конце концов, это ее право.
— Та-ак, моральное разложение налицо. Вот что, друг мой милый...
— Шеф, я бы не хотел.
— Что? Уволю.
— Увольняйте. Только... если уж девушка уезжает, позаботившись в меру своих возможностей, чтобы ее не смогли отыскать, мне кажется, нечестно было бы спускать на нее ищеек. Хотя, конечно, найти ее — как два пальца...
— Выбирай выражения, солдафон. Ты говоришь о моей будущей жене.
— Поздравляю. В смысле... извините, шеф.
Брюс яростно взлохматил светлые волосы, потер ладонями лицо.
— Сдается мне, ты намекаешь, майор, чтобы я сам разбирался с поисками своей пропащей невесты?
Джонни неожиданно широко улыбнулся, став похожим на симпатичного медведя-гризли.
— Так ведь это же ваша невеста, босс!
Как любили писать в старинных романах, перенесемся же силою мысли на несколько недель вперед и представим себе августовский Нью-Йорк, Лонг-Айленд, уютную виллу, утопающую в зелени и цветущих розах, голубой прохладный бассейн и роскошную платиновую блондинку, загорающую топлес возле него. Представили? Вот и хорошо.
Жара, обрушившаяся на Большое Яблоко, была поистине тропической. Папочка Фил сослался на давление и спрятался в прохладе комнат, неугомонная Кэти умотала на свою новую работу, так что белокурая Зета Макфинеган, в недавнем прошлом краса и гордость стрип-шоу «Цыпочки Фила Донована», а ныне без пяти минут миссис Донован, наслаждалась пляжным отдыхом в полном одиночестве. Вяло перелистывая глянцевые листки «Космо», она наткнулась на фотографию Брюса Блэквуда и как раз ее рассматривала, когда в кустах жимолости послышался какой-то шорох. Зета лениво подняла голову. Выросла она в Южном Бронксе, пугливость была ей несвойственна.
Впрочем, отсутствие пугливости (как и стыдливости) не помешало ей окаменеть на месте. Глаза и рот Зеты раскрылись до пределов возможного. Прямо перед ней стоял Брюс Блэквуд.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
