грязь, вполз обратно на пристанционную площадь Золотухино. Мы остановились рядом с нашей родной «полуторкой».
Сидорчук сидел на подножке, нервно курил самокрутку, прижимая к плечу винтовку. Увидел нас, подскочил, отбросил окурок в лужу и шагнул навстречу. Лицо у Ильича было напряженное, серьезное. К приказу охранять диверсанта он явно подошел со всей ответственностью.
— Сидорчук, свои! — хрипло крикнул Карась, вываливаясь из кузова «Студера». — Смотри, не пальни в товарищей. Гляжу, ты заскучал совсем? Думал, бросили мы тебя? Плакал, поди? Мужскими скупыми слезами.
— Вот балабол… — Усмехнулся сержант. Его физиономия в момент утратила все напряжение. Ильч вроде бы даже расслабился.
Я вслед за старлеем спрыгнул в грязь. Ноги предательски подогнулись. Как ватные. Судорожно ухватился за холодный борт, чтобы позорно не рухнуть мордой в грязь. В прямом смысле. Оглянулся. Проверил, не заметил ли кто-то моего поганого состояния.
К счастью, все были заняты. Котов прощался с Певцовым. Благодарил его за помощь. Карась уже привычно доставал Сидорчука.
Я замер на пару секунд. Отдышался. Дождался, пока отступит слабость и перед глазами исчезнет пелена. Проморгался, подошел к кузову «ГАЗ-АА».
Внутри, на грязных, исшарканных досках, лежал Лесник.
Выглядел он, откровенно говоря, хреново. Даже хуже, чем ожидалось. Его лицо стало цвета старой, пожелтевшей бумаги, губы посинели, а тело фигачила крупная, неконтролируемая дрожь. Зубы выбивали чечетку так громко, что слышно было за метр.
Черт. Похоже на болевой шок. Не хватало еще, чтоб эта гнида вот так запросто сдохла.
Я наклонился ближе. Внимательно оглядел валяющееся в кузове тело.
Штанина галифе пропиталась кровью, превратилась в жесткую, бурую корку. Там, где пули вошли в ногу, ткань была разорвана. Под ней угадывалось кровавое месиво.
Я стрелял дважды. Один раз — чтобы сломать волю. Второй — чтобы сломать сопротивление. Похоже, немного перестарался с методами экспресс-допроса.
Кровь натекла на доски кузова. Образовала густую, черную лужу, которая уже начала схватываться желеобразной пленкой, похожей на смородиновое варенье.
Диверсант был в сознании, но в очень хреновом сознании. Его взгляд плавал, не фокусировался. Он смотрел сквозь меня, куда-то в ночное небо. Ну, да. Травматический шок. Классика.
Сзади послышался звук шагов. Я обернулся. Пока Карась беззлобно препирался с Сидорчуком, Котов отпустил Певцова и решил проверить пленного.
Он подошел. Почти минуту молча смотрел на скрюченное тело Лесника. Потом выразительно хмыкнул. Не понятно, осудил тот факт, что «язык» у нас вот-вот кони двинет, или порадовался, что гнида мучается.
— Диверсант может сдохнуть. В смысле, до Свободы не дотянет, — задумчиво произнес я.
— Не говори ерунды, Соколов. Тут езды — сорок минут от силы, — отрезал капитан. — Потерпит. На месте его докторам отдадим. Они подлатают. Нам сейчас главное — в штабе отчитаться и во всем этом говне разобраться. Пленных допросить. И того, что уже в Свободу увезли, и этого.
— Не потерпит, — я покачал головой. Движение отозвалось острой болью в затылке, — Андрей Петрович, посмотрите на него. Это травматический шок второй, а то и третьей степени. Прибавьте к этому тряску по нашим дорогам, которой не избежать. Мы привезем в штаб не источник информации, а холодную тушку. Эта тушка уже никому ничего не расскажет. Латать будет некого. Думаете нас за такое похвалят? Мертвый диверсант это, конечно, неплохо. Одним врагом меньше. Но не в том случае, когда он владеет очень важной информацией.
Котов нахмурился, вытащил карманный фонарик, включил его. Посветил прямо в рожу Леснику. Тот даже не дёрнулся. Реакции на свет — ноль.
— Вот сука! Неужели действительно сдохнет⁈ — выругался капитан. — И что предлагаешь? Нянькаться с ним? У меня приказ — доставить срочно.
— Почему сразу нянькаться? Надо его стабилизировать. Вы сами говорили, здесь, в Золотухино — крупный узел. Есть ПЭП. Давайте метнемся. Потратим немного времени. Пусть укол какой-нибудь сделают, рану обработают, перевяжут. А потом, с чистой совестью, погоним в Свободу. Живым он принесет больше пользы.
Котов секунду размышлял, взвешивая риски. Я видел, как ходили желваки на его скулах. С одной стороны — гнев начальства за задержку. С другой — перспектива привезти вместо разговорчивого главного свидетеля его труп. Такое себе выбор.
— Ладно, — махнул он рукой. — Твоя правда, лейтенант. Добро. Поехали искать медицину.
Мы дружно попрыгали в машину. Сидорчук завел мотор, и «полуторка» двинулась сквозь темноту, вглубь пристанционного поселка.
Полевой эвакуационный пункт с развернутым при нем хирургическим полевым подвижным госпиталем мы нашли быстро. Он ожидаемо располагался в самом крепком каменном здании — бывшей двухэтажной средней школе из красного кирпича.
Выбор места был логичным и профессиональным со всех точек зрения. Толстые кирпичные стены давали хоть какую-то защиту, а близость к вокзалу позволяла максимально быстро переправлять отсортированных и прооперированных раненых к санитарным эшелонам.
Мы подъехали не к парадному крыльцу, а к «черному» входу, со стороны хозяйственного двора. Именно сюда, судя по глубокой колее, размешанной тысячами колес в жидкую, чавкающую грязь, подвозили «тяжелых» с передовой.
Окна первого этажа были наглухо заложены мешками с песком по самую верхнюю перемычку. Все, как обычно. Это превращало школу в подобие крепости.
Прямо во дворе стояли большие армейские палатки. Там размещали легко раненых, ожидающих погрузки, или тех, кому места в переполненном здании уже не хватило. Рядом дымила полевая кухня. Тут же, в огромных чанах, над кострами кипятили белье и бинты. Пар поднимался в небо белыми столбами.
В стороне, в специально вырытой яме, что-то горело. Тяжелый, жирный, сладковатый дым стлался по земле, не желая уходить. Я постарался не думать, что именно там сжигают — окровавленные обмотки, срезанную одежду или… ампутированные конечности. Варианты в голову лезли не самые радужные. Война, она такая. В ней вообще нет ничего радужного.
Двор гудел, как растревоженный улей. Крики санитаров, надрывный рев моторов, матерная ругань водителей, которые пытались развернуть машины на пятачке, лязг носилок. Жизнь и смерть здесь переплелись в такой тугой, кровавый узел, что не разрубить.
— Карасев, Сидорчук — тащите его! Аккуратнее! — скомандовал Котов, выпрыгивая из кабины. — Соколов, за мной.
— Во дожили… — буркнул Карась, — Врага, предателя и сволочь — под белые ручки туда-сюда носим.
— Разговорчики! — прикрикнул капитан на Мишку.
Мы вошли внутрь через широкие, обитые железом двери запасного выхода. Впереди топали я и Котов. Следом за нами Сидорчук и Карасев тащили Лесника. Сержант держал диверсанта за ноги, старлею досталась верхняя часть.
Воздух в госпитале казался слишком насыщенным. Им физически было трудно дышать. Крепкий коктейль, от которого моя и без того нездоровая голова заболела еще сильнее.
Едкая карболка — ею мыли полы так часто, что запах въелся в стены. Эфир — сладковато-удушливый,
