тошнотворный запах наркоза. Крепкий, ядреный самосад. И… кровь.
В этом времени я чаще всего ощущаю именно ее запах. Запах крови. Но здесь он был концентрированным. Свежий, металлический «аромат» смешивался со сладковатым, гнилостным душком гангрены и гноя.
Мы двинулись по коридору. На стенах, между обшарпанными панелями, все еще висели портреты классиков литературы. Пушкин, Гоголь, Толстой смотрели на происходящее с немым укором. Отчего-то этот факт зацепил меня сильнее всего.
Электричество давал дизель-генератор. Он надрывно, с перебоями, тарахтел где-то во дворе. Лампочки под потолком горели тускло, вполнакала, желтым болезненным светом. Периодически они мигали, заставляя тени на стенах плясать зловещий, дерганый танец. Кое-где виднелись зажженные керосиновые лампы. На случай, если движок сдохнет окончательно.
Тут и там стояли деревянные «козлы». Их использовали для первичного осмотра. Чтоб определить, куда отправить раненного.
— Врача! — рявкнул Котов, перекрывая многоголосый гул. — Врача! СМЕРШ! Срочно!
Его командный бас заставил кое-кого из раненых вздрогнуть. Пожилая санитарка с пустым металлическим судном шарахнулась в сторону.
Дверь одного из классов, на которой мелом, прямо по коричневой краске, было размашисто написано «Операционная № 1», распахнулась.
Оттуда вышла раздраженная женщина. Вышла, остановилась, посмотрела прямо на меня.
И тут впервые в моей жизни произошло нечто странное. Я вдруг почувствовал, как сердце совершенно непривычно и неуместно ёкнуло. Даже дыхание сбилось.
Не потому, что незнакомка была красивой. Хотя, безусловно, была. Просто она выглядела… Черт. Я даже не могу подобрать слов.
Потрясающая? Да. Необычная? Тоже да. Привлекательная? Еще бы! Но помимо этого в ней чувствовалась сила, внутренний стержень. То, чего в дамочках своего времени я никогда не видел.
Молодая. На вид не больше двадцати четырех — двадцати пяти лет. Военврач.
Глаза у нее были… синие-пресиние. Глубокие, как озеро Байкал. Два охренительно выразительных озера. Меня настолько торкнуло от этих глаз, что в голову полезли нелепые, поэтические сравнения. Хотя я — вообще ни разу не романтик.
Смотрела она почему-то только на меня. Молча. С такой вселенской, беспросветной усталостью, какая бывает только у стариков, видевших в своей жизни вообще все.
Лицо серое от недосыпа, заострившиеся черты. Под глазами залегли глубокие темные тени, похожие на синяки. Из-под белой, туго повязанной косынки выбилась непослушная темная прядь, прилипшая к мокрому от пота лбу.
Но все это совершенно не имело значения. Ни мешковатая одежда — бесформенные брюки и рубаха из грубой ткани. Ни клеентчатый фартук, надетый поверх неказистой «хирургической пижамы». Ни тот факт, что этот фартук «украшали» свежие пятна крови и белесые разводы от дезраствора.
Эти синие глаза перекрывали все. Вообще все. Я вдруг понял, что резко позабыл подходящие ситуации слова.
Доктор, видимо, только что отошла от операционного стола. Она вытирала руки полотенцем. Движения ее казались резкими, нервными.
Самая колоритная деталь — обувь. Синеглазка была обута в тяжелые, стоптанные кирзовые сапоги. Явно на размер, а то и на два больше, чем нужно.
Вот они меня и выручили. Сапоги. Я смог, наконец, оторваться от ее потрясающих глаз и, как дурак, уставился на «кирзачи». Зато сердце перестало ёкать. Черт знает что, если честно. Я же не подросток в пубертатном периоде, чтоб так реагировать на женщин.
— Чего орете? — спросила врач. Голос был низкий, хриплый Сразу понятно — курит. И много. — Вы не на параде, товарищ капитан. Здесь раненные. Тише можно?
Котов от ее резкого тона даже как-то прибалдел. Эта пигалица в кирзачах смотрела на него как на нашкодившего школьника. Пожалуй, с капитаном подобным образом точно никто не разговаривал. Даже начальство.
Те наорут, звездюлей навешают, расстрел пообещают. Всего-то делов. Эта же синеглазая красавица вела себя так, будто мы в грязной обуви по паркету топчемся. Стало как-то неудобно. Стыдно.
— Я… Мы… — начал наш бравый командир. Сбился. Потом нахмурился, взял себя в руки и резко отчеканил, — У нас раненый. Важный. Государственной важности. Нужна операционная.
— Операционная занята, — отрезала Синеглазка. Скомкала полотенце и бросила его в большой металлический таз, стоявший прямо в коридоре. — У меня там лейтенант-танкист. Я его три часа собирала, сейчас шьют.
— Освободить надо бы, — как-то неуверенно высказался Котов. — У меня приказ. Вот, — капитан обернулся, ткнул рукой в сторону Лесника. — Этот человек — диверсант и он вот-вот может умереть. Этого нельзя допустить.
Капитан решительно шагнул к двери «операционной». Синеглазка без малейших сомнений тоже шагнула. В ту же сторону. Перегородила ему путь.
Она была ниже Котова на голову, хрупкая, но при этом смотрела на капитана с такой злостью, будто готова вцепиться ему в лицо. И что-то мне подсказывает, если придется — вцепится.
— Вы глухой? — её голос был ледяным. — Я сказала, занято. Там человека спасают. Он герой, между прочим. Горел в танке, но вытащил свой экипаж. А вы мне предлагаете вышвырнуть его в коридор ради вашего диверсанта?
— Мой диверсант знает такое, что может стоить жизни тысячам! — Котов начал заводиться. Его очевидно раздражал тот факт, что ему, взрослому человеку, капитану, старшему оперуполномоченному, приходится спорить с какой-то девчонкой, — Вы не понимаете, насколько это важно! Я — капитан Котов, СМЕРШ…
— А я — начальник хирургического отделения Скворцова Елена Сергеевна! — перебила Котова Синеглазка, даже бровью не повела. — И здесь, в этих стенах, я главная. Я решаю, кому сейчас в операционной быть, а кому подождать. Вот ваш «важный» диверсант подождет. Вы тоже подождете. Или берите скальпель и оперируйте сами.
Котов открыл рот, чтобы ответить, но слов, видимо, не нашел. Думаю, капитану была непривычна вся эта ситуация.
А вот Карась очень даже взбодрился. Красивая женщина подействовала на Мишку как мощный глоток охранительного энергетика.
— Доктор, милая! — Карась, продолжая удерживать верхнюю часть Лесника, маленькими шажочками сдвинулся в сторону, чтоб лучше видеть Синеглазку, — Вы на капитана-то не ругайтесь. Растерялся он от вашей харизмы. Нам бы вот эту сволочь подлечить. Немного. Чтоб он в машине до Свободы доехал. Помогите. А то знаете, что… — Мишка улыбнулся. — А то у вас тут еще один больной сейчас будет при смерти. Я. У меня сердце так заболело, вот прямо колет! Это из-за красоты вашей. Может, полечите? Нас обоих.
Елена Сергеевна перевела взгляд на старлея. В её глазах на секунду мелькнуло что-то живое, теплое — тень улыбки? — но тут же погасло. Скрылось за маской профессионального цинизма.
— Сердце? Так это вы не по адресу, товарищ старший лейтенант. Кардиологии у нас нет. Это вам в Курск надо, — отрезала она сухо, но уголки губ чуть дрогнули. — С вашим диверсантом… — доктор кивнула на Лесника, — С ним разберёмся. Хорошо. В перевязочную несите. Живо! Я посмотрю.
Елена Сергеевна
