ответа — на случай, если подойдёт другой вариант. А пока занимаюсь повторной упаковкой кухни. Внезапно я чувствую облегчение от того, что не успела всё обустроить. Собирать всё заново было бы сущим кошмаром. Моё тело всё ещё ныло от предыдущих подъёмов, приседаний и перемещений.
К обеду кухня снова стала такой же пустой, как несколько дней назад. Я беру апельсиновую газировку, плавленый сырок и ноутбук, затем иду в комнату отдохнуть, а Бинкс следует за мной по пятам. Обновляю почту — пришёл ответ: студия в городе свободна. К сожалению, домашних животных не разрешают. Жаль, что это не указали в объявлении, но я как раз поэтому и уточняла. Два варианта отпали, остался один.
Ещё есть короткое письмо от Майка. Я морщусь и открываю его.
В приложении — аннулированный договор, как и договорились. — Майк
Временно удовлетворённая, я решаю позвонить грузчикам, чтобы потом отправить ему счёт. К сожалению, на завтра они уже заняты, поэтому я взяла первое доступное время на следующий день. Отправляю ответ Майку и с удовлетворением обнаруживаю, что пятьсот долларов появляются на моём счету уже через десять минут.
Осталось пережить всего две бессонные ночи.
Глава семнадцатая
4 декабря 2020 год — два дня спустя
Пять — почти шесть — бесконечных дней без Скай. Показалось бы, что прошла целая вечность, если бы не часы на плите. Интересно, когда отключат электричество, и я снова погружусь во тьму. Хотя какая разница — даже если полы и стены рухнут в пустую бездну, ничего не изменится. Я заперт в бессмысленном существовании, мёртвый, как деревья, которые были срублены и переделаны в доски, скрепляющие этот дом.
Скай переделала меня. Наблюдать за ней было словно спасительным плотом, вытянувшим меня из морского дрейфа. Любовь к ней дала мне цель, снова сделала меня кем-то.
Без неё я — никто. Плыву без направления.
Интересно, поэтому ли у духов такая репутация — злых и враждебных? Может, одиночество делает их такими? Дрейфовать во тьме и изоляции без права голоса, всегда быть оставленным, отброшенным, легко забытым. Никем не увиденным. Что ещё оставалось? Провалиться в швы этого мира, где нас никто не заметит. У меня и выбора-то не было — стать клубящейся массой утраты и ненависти, — я чувствовал, как превращаюсь в это.
В такие моменты, когда я так потерян, я не могу не думать о Бекке. Надеюсь, после смерти её ждало что-то лучшее. Полное, абсолютное одиночество прогрызло всё, кем я был при жизни — а я …тем, кто смирился со своей участью быть отщепенцем во всём. Но для Бекки — общительной, жизнерадостной и целеустремлённой — такое существование уничтожило бы всё, что осталось от неё после смерти.
С моей точки зрения, она была человеком, полным радости и энергии. Иногда я задаюсь вопросом: а не прятала ли она свою тьму за этим светлым фасадом? Возможно, она была как Скай — сражалась со своими внутренними демонами в одиночку. Мне стыдно думать, что, может быть, я позволил ей страдать молча. В конце концов, я никогда бы не поверил, что она способна покончить с собой. Неужели я мог подвести её столькими способами? Боже, надеюсь, что нет.
Последний год казался вечностью; даже представить не могу, каким адом были бы шесть лет. Хочется верить, что она теперь в лучшем месте, обрела покой от того, что мучило её при жизни. Но если она всё ещё здесь, в этом мире, как и я, то я надеюсь, что мои родители останутся в том доме — несмотря на болезненные воспоминания, что, подобно мне, бродят по этим залам.
Я прохожу мимо того места, где убил Роба — точки невозврата в моём падении в безумие. Останавливаюсь на кухне, прислоняюсь к стойке напротив того места, где впервые трахнул Скай. Но, сколько бы раз я ни вспоминал это с нежностью, сейчас я думаю не о влажной тесноте её киски и не о том, как она хныкала и умоляла меня трахнуть её. Нет. Меня удерживает здесь — Бог весть сколько времени — ощущение её мягкой кожи под моими руками, стук её сердца, прижатого к моей груди, и доверие, светившееся в её глазах, когда она позволила мне довести её до оргазма.
Я впиваюсь пальцами в столешницу, и один из них натыкается на что-то. Это одинокий клочок бумаги. Должно быть, её новый адрес для пересылки почты, оставленный арендодателю. Понимая, что эта информация мне ничего не даст, я всё равно поднимаю его и провожу пальцами по неровным каракулям человека, который большую часть жизни провёл за клавиатурой и теперь едва умеет писать от руки.
Я никогда там не был, но узнаю название городка. И почти жалею об этом. Она всего в нескольких милях от меня, но так же недосягаема, как если бы находилась на другом континенте. По крайней мере, раньше, когда она уезжала по делам или — в редких случаях — куда-то выходила, я знал, что она вернётся. Я знал, что даже если проведу ужасно много времени, уставившись на входную дверь, она всё равно войдёт в неё — и всё снова будет как раньше.
В сотый раз я проклинаю обстоятельства, которые приковали меня …к этому дому. Я выхожу на переднее крыльцо — небольшая передышка от стен, которые начинают сжиматься вокруг. Хватаюсь за признаки жизни вокруг: шелест ветра в ветвях, птиц, свободно парящих в сером небе, белок, носящихся вокруг стволов. Легко забыть, что за стеклянными окнами, запирающими меня, всё ещё существует мир. Я схожу с крыльца и смотрю на свою тюрьму. Краска во многих местах облупилась и потрескалась, некоторые декоративные ставни лишились нескольких планок, а грязь и мусор покрывали случайные участки фасада, но даже так это всё еще красивый дом. По крайней мере, это я могу оценить.
Моё почтение к старому зданию прерывает хруст гравия под колёсами. По дороге подъезжает грузовик с вещами. Как быстро. Хочется почувствовать облегчение от того, что я больше не один — наблюдать за людьми всё же лучше, чем за полной тишиной, — но меня гнетёт разочарование. Того волнения, что я испытывал, когда Скай и её соседки заселялись, сейчас нет и в помине. Даже до того, как я узнал её, она приносила мне радость.
Не найдя ничего лучше, я сажусь на один из обветренных белых шезлонгов, украшающих крыльцо, и наблюдаю, как грузчики берутся за работу. Они начинают с мебели, и каркас
