хватило сполна.
— Надеюсь, ты не была привязана к той одежде, — говорит Призрак, выходя из ванной только в полотенце и маске. — Ее придется сжечь.
В данный момент времени он мог бы сжечь ту одежду, что сейчас на мне, прямо вместе со мной, и я бы не возражала. Черт возьми, он хорош. Татуировки извиваются и клубятся по всему его телу; он не забит ими полностью, но их более чем достаточно, чтобы понять: моему здоровенному похитителю может нравиться боль. Он, блядь, прекрасен, высечен и вылеплен из той редкой глины, о которой я обычно читаю только в своих пошлых книжках.
— Если ты не перестанешь на меня так смотреть, мы не спустимся к ужину, — говорит он, поворачиваясь и сбрасывая полотенце, чтобы влезть в свои черные спортивные штаны. Его задница — абсолютное совершенство, вылепленное элитным скульптором специально для таких сучек, как я.
— Я… э-э… — заикаюсь я, пытаясь подобрать слова, пока язык заплетается. Когда я наконец заставляю себя отвести взгляд от его тела и поднимаю глаза, он как раз натягивает через голову белую футболку, его мышцы на спине восхитительно перекатываются. Мой мозг решает закоротить, и к тому моменту, как он оборачивается, я почти уверена, что у меня по подбородку уже текут слюни. Откашлявшись и стряхнув с себя это минутное помутнение рассудка и здравого смысла, я наконец заканчиваю фразу: — Я не смотрела.
Что ж, это была, пожалуй, самая глупая и очевидная ложь, когда-либо слетавшая с моих губ, но, к счастью, он не ловит меня на слове. Он лишь посмеивается и качает головой, принося мой ошейник, теперь чистый и сухой. Должно быть, он вымыл его в душе.
— Подойди, — говорит он; его глубокий командный тон вытворяет с моим телом то, чего не должен, и заставляет меня подчиниться без возражений. Я кладу расческу на кровать и встаю, медленно шлепая босиком по паркету к нему, не отрывая глаз от пола. Я останавливаюсь перед ним и только потом поднимаю глаза, чтобы встретить его пронзительный взгляд. Это почти невыносимо. Сейчас я — просто комок эмоций и желания. Это очень опасное состояние, потому что, если бы он подхватил меня и впечатал в стену, я бы позволила. Я бы позволила ему творить со мной невыразимые, порочные вещи прямо сейчас.
Он надевает ошейник мне на шею, застегивает и запирает его, а затем нежно проводит пальцами по мягкой, как масло, коже. Это ощущается… хорошо. Правильно. Я не хочу признаваться себе, что чувствовала себя более голой, когда он снял его перед моим душем, чем когда я сняла с себя одежду.
— Вот. Так-то лучше, — говорит он, наклоняясь и целуя меня в лоб. Пожалуй, мне хочется почувствовать его обнаженные губы на своей коже даже больше, чем спуститься вниз и набить живот этой вкусно пахнущей едой. Но он не дает мне шанса озвучить это: берет меня за руку и выводит из комнаты вниз по лестнице.
Освещенная свечами столовая выглядит так же, как и весь остальной дом: словно со страниц журнала «Better Homes & Gardens».
— Присаживайтесь, — говорит Мэв, указывая на два свежих прибора. Его жена выходит из кухни, держа в руках два стакана, и ставит их перед нами. Те самые тревожные звоночки начинают звенеть снова, когда я как следует ее рассматриваю. Она худая как скелет, почти хрупкая в своем скромном черном платье с длинными рукавами, глухим воротом под самое горло и подолом ниже колена. Она не смотрит на нас прямо, не отрывая глаз от отполированного паркета, пока кротко делает шаг назад, словно ожидая следующего указания.
— Обслужи их, Аспен, — приказывает он; его резкий тон заставляет ее вздрогнуть, но она быстро берет себя в руки и начинает грациозно перемещаться вокруг стола, раскладывая еду по нашим тарелкам. Я уже собираюсь открыть рот и сказать этому мудаку, что мы и сами можем положить себе еду, когда рука Призрака ложится мне на бедро и сжимает его. Должно быть, всё было написано у меня на лице, потому что, когда я поднимаю на него взгляд, он едва заметно качает головой: «нет». Он перестает сжимать мое бедро, но не убирает руку, пока Аспен заканчивает накладывать нам еду. И тут я замечаю нечто странное. Накрыто только на троих: на нас и на Мэва. Себе она не положила. Тревожные звоночки внутри меня превращаются в сирены торнадо, когда я понимаю почему. Выполнив свою задачу, она подходит к мужу и опускается на колени на пол у его ног. Ее руки аккуратно сложены на коленях, а голова покорно опущена.
Ладно. Возможно, у этого ублюдка действительно есть клетка, и Призрак не просто вешал мне лапшу на уши!
За столом никто не шевелится, и я чувствую, как взгляд Мэва прожигает меня, пока я отворачиваюсь от его жены и того пиздеца, что у них там происходит, и приклеиваю глаза к своей тарелке. Я не смею поднять взгляд. Не мой цирк, не мои обезьяны. Я просто посижу здесь и буду заниматься своими чертовыми делами, как и велел Призрак. Я ни за что не буду спать сегодня в клетке. На хер надо.
— Налетайте, — наконец говорит Мэв, и кажется, будто двухтонная тяжесть спадает с моего тела, когда его взгляд наконец перестает меня сверлить. Я чувствую, что снова могу дышать. Кажется, я задерживала дыхание. Не уверена. Знаю только, что мне не нравится, когда он на меня смотрит. И судя по тому, как Призрак напрягся рядом со мной, снова сжав мою ногу, думаю, ему это тоже не понравилось.
Призрак оставляет руку на моем бедре, наконец берет вилку и приступает к еде. Я делаю то же самое и набираюсь смелости снова оторвать глаза от тарелки, чтобы увидеть, как Мэв откусывает кусок, затем набирает на вилку еще немного и кормит жену. Это такое странное зрелище, но она не выглядит забитой женщиной, и кто я такая, чтобы судить о том, как они решили жить своей жизнью? Лишь бы вам, блядь, нравилось.
Я стараюсь не обращать внимания на эту странную ситуацию и сосредотачиваюсь на горячей еде передо мной. Не могу вспомнить, когда я в последний раз ела горячее, и бог знает, когда мне перепадет в следующий раз. Я буду наслаждаться каждым кусочком. Я была так шокирована разворачивающейся здесь сценой, что даже не заметила, что именно нам подали. Моя тарелка наполнена тушеным мясом, картофельным пюре, морковью и зеленым горошком. Классический южный ужин. И когда я кладу в рот
