солнцем.
— Максим.
— Мм?
— Мне с тобой очень хорошо. И это уже проблема.
— Почему проблема?
Я подняла на него глаза.
— Потому что такие вещи быстро становятся нужны. А нужда — страшная штука.
Он некоторое время молчал. Потом встал. Подошёл ко мне. Присел рядом на корточки — как тогда, когда я чуть не рухнула после Яна. И снова между нами стало так тихо, что даже чайник на плите будто перестал шипеть.
— Я не хочу, чтобы ты во мне нуждалась из страха, — сказал он. — Я хочу, чтобы тебе со мной было спокойно.
— А если и то, и другое?
— Тогда я останусь. Пока страх не пройдёт.
И вот после этого я поняла, что проиграла окончательно. По-хорошему. Без унижения. Без падения. Просто… отдала ту часть себя, которая уже не могла быть рациональной.
Я коснулась его лица. Щека была тёплая. Немного колючая к вечеру. Живая. Максим накрыл мою ладонь своей рукой и прикрыл глаза. Так, как будто ему самому этот мой жест был нужен не меньше.
— Пойдём, — сказала я совсем тихо.
Он открыл глаза.
— Куда?
— В комнату. И прежде чем ты начнёшь быть благородным мужчиной и спрашивать, уверена ли я, отвечаю сразу: да. Я уверена.
Не в будущем.
Не в чуде.
Не в вечной любви.
Просто в этом моменте — уверена.
Он встал. Потянул меня за собой. И дальше всё было так нежно, что у меня временами от этого сводило сердце. Никакой поспешности. Никакой жадной победности. Никакого мужского «наконец-то».
Максим целовал меня так, будто я не трофей и не финальная награда, а женщина, которую страшно спугнуть. Я сама расстёгивала ему рубашку и чувствовала, как дрожат пальцы — не от неловкости, не от страха тела, а от огромного, почти юного волнения, которое, оказывается, во мне ещё жило.
И когда он остановился в какой-то момент и снова спросил:
— Точно?
я, кажется, окончательно в него влюбилась.
Потому что только по-настоящему сильные мужчины умеют останавливать себя в тот миг, когда им уже очень хочется не останавливаться.
— Да, — сказала я.
И это да было не про секс даже.
Не только про него.
Про доверие.
Про выбор.
Про то, что я больше не хочу жить с телом, которое всё время настороже.
Этой ночью мне было хорошо так, что временами хотелось плакать. От нежности. От того, как он касался. От того, что рядом со мной, оказывается, может быть мужчина, после которого я не чувствую себя использованной, удобной, выбранной на время. Только женщиной. Живой. Красивой. Желанной.
И утром, когда я проснулась в его руках, первое, что я почувствовала, была не паника. Покой. Такой глубокий, что я даже испугалась. Потому что именно такие вещи и становятся самыми важными.
Глава 27
Глава 27
Глава 27
Проблема счастья в том, что оно всегда начинает казаться тебе почти законным — ровно перед тем, как судьба снова приходит за платой.
Через два дня позвонила мама Нелли. Я не сразу поняла, кто это, когда взяла трубку. Голос был усталый, сухой, с тем особым оттенком старых женщин, которые слишком многое уже пережили, чтобы тратить силы на прелюдии.
— Алина Сергеевна? Это Валентина Петровна, мама Нелли.
Я села прямо на краешек дивана. Почему-то сразу стало нехорошо.
— Да. Здравствуйте.
— Не знаю, имею ли я право вам звонить, но… у меня другого выхода нет.
Боже.
Ну вот.
Вот он — тот момент, когда жизнь опять стучит не в дверь, а сразу в солнечное сплетение.
— Что случилось?
На том конце воцарилась пауза.Потом женщина тихо сказала:
— Неля потеряла ребёнка.
Всё внутри у меня как будто осыпалось.
Тихо.
Беззвучно.
Очень больно.
Я не любила Нелли.
Не была ей подругой.
Не считала её близкой.
Но она была женщиной, которая носила под сердцем ребёнка.
И теперь этого ребёнка не стало.
Такое нельзя услышать спокойно, даже если у тебя самой есть причины злиться на эту историю.
— Господи… — только и смогла сказать я.
— Да, — ответила Валентина Петровна. — Мы… мы сейчас в больнице. И я знаю, что вы не обязаны, но, может быть, вы могли бы сказать Артёму. Я не могу до него дозвониться. А ей он нужен.
Вот так.
Конечно.
Конечно именно я.
Женщина, от которой этот мужчина ушёл, должна теперь найти его, чтобы сообщить, что у той, к кому он ушёл, умер ребёнок.
Если у судьбы и был сценарист, я бы очень хотела посмотреть ему в глаза.
— Я попробую, — сказала я. — Но не обещаю, что он возьмёт трубку.
— Спасибо.
После звонка я сидела ещё минут пять, не двигаясь. Максим в это время был у меня — работал за ноутбуком на кухне, потому что «у тебя интернет лучше, а у меня сегодня бумажная рутина». И именно поэтому, когда я вошла на кухню с этим лицом, он сразу поднял голову.
— Что случилось?
Я не сразу смогла ответить. Потому что новости такого уровня сначала проходят сквозь тебя, как тупой нож.
Долго.
Тяжело.
— Нелли потеряла ребёнка, — сказала я наконец.
У него изменилось лицо. Сразу. Не демонстративно. Просто потемнело.
— Когда?
— Сегодня. Или ночью. Я не знаю. Мне звонила её мать. Не может дозвониться до Артёма.
Максим молчал. И я вдруг увидела, как в нём, кажется, тоже поднимается что-то старое, болезненное, слишком личное. Наверное, память о сестре. О той границе, за которой никакие отношения уже не меряются обидами — только потерей.
— Ты будешь ему звонить? — спросил он.
— Должна, наверное.
— Не должна.
Я посмотрела на него.
— Но если не я, тогда кто?
— Тот, кто ему ближе.
Я горько усмехнулась.
— Судя по всему, ближе него всем только собственная задница.
Максим ничего не ответил. И это тоже была форма согласия.
Я всё-таки набрала Артёма. Один раз. Второй. Третий.
Ничего.
Тогда написала. Коротко. Без лишнего.
«Нелли потеряла ребёнка. Её мать не может до тебя дозвониться. Перезвони им»
Положила телефон экраном вниз и почувствовала, что мне физически плохо. Не из-за него. Из-за Нелли. Из-за того, как всё это дико и страшно. Из-за того, что даже в чужой истории, где ты вроде бы должна быть обиженной стороной, всё равно болит за женщину сильнее, чем
