ещё держится.
Я прикрыла глаза. Сделала вдох. Потом ещё один.
— Всё, — сказала уже тише. — Егор, иди в комнату. С акулой. И телевизор себе включи.
— Но…
— Иди, зайчик.
Он посмотрел на меня. На брата. На Максима. И ушёл, осторожно переставляя ноги, будто в квартире разлили что-то опасное, и он боялся наступить.
Когда дверь в детскую закрылась, я повернулась к Яну снова. Теперь уже без крика.
И от этого, кажется, ему стало ещё хуже.
— Ты меня чуть не убил, — сказала я. — Понимаешь? Не метафорически. Не фигурально. У меня руки онемели, пока я думала, где твой брат. А если бы мы не нашли сообщение? А если бы телефон у меня сел? А если бы ты ещё два часа «не думал»? Ты хоть понимаешь масштаб своего идиотизма?
Он опустил голову. И вдруг — Господи, спасибо, хоть что-то — перестал оправдываться.
— Понимаю, — тихо сказал Ян. — Уже понимаю.
Вика фыркнула.
— Поздновато, братец.
Ян поднял на неё глаза. Хотел, видимо, огрызнуться. Но даже у него хватило ума промолчать.
— Я просто хотел как лучше, — произнёс он спустя секунду.
— Это самая опасная фраза после «не волнуйся».
Тут подал голос Максим.
— Ян.
Сын тут же посмотрел на него. Мужское в мужском иногда слышит то, чего не воспринимает от женщины — не потому что мужчины мудрее, а потому что так несправедливо устроен мир.
— Когда ты берёшь ответственность за ребёнка, — спокойно сказал Максим, — ты сообщаешь об этом тому, кто за этого ребёнка отвечает. Всегда. Даже если тебе кажется, что ничего страшного. Потому что дело не в том, что случилось. А в том, что могло.
Ян кивнул. Медленно. По-настоящему. И я увидела: дошло. Поздно. Болезненно. Но дошло.
— Прости, — сказал он уже мне. — Серьёзно. Я… я не хотел тебя так напугать.
И вот тут я неожиданно сдулась. Не потому что перестала злиться. Потому что устала. Чертовски. До костей.
— Я знаю, что не хотел, — сказала я. — Но ты всё равно это сделал. И если ещё хоть раз провернёшь что-то подобное без моего ведома — клянусь, ты забудешь дорогу к нам домой. И никакая кровь тебе не поможет.
— Понял.
— Надеюсь.
Тишина в квартире стала мягче. Не мирной. Но уже не угрожающей. Я повернулась к Максиму. Хотела сказать спасибо, но в груди вдруг всё поплыло — откатом, усталостью, той самой послепанической слабостью, когда тело уже понимает, что беда миновала, и начинает мстить тебе за выдержку.
Он заметил сразу. Конечно.
— Сядь, — сказал он тихо.
— Я не…
— Алина.
Вот и всё. Этого тона было достаточно, чтобы я села. На табурет у кухни. Потому что ноги, оказывается, действительно уже не хотели быть ногами. Они хотели в отпуск и истерику.
Максим сам налил мне воды. Подал стакан. Я смотрела на его пальцы, на запястье, на этот дурацкий жест заботы — такой простой, такой мужской — и вдруг поняла, что сейчас расплачусь.
Не от Яна.
Не от Артёма.
От него.
Потому что он был рядом так, как надо. И я не знала, что делать с этой невозможной благодарностью, от которой внутри всё становилось расплавленным.
— Мам, — вдруг тихо сказала Вика. — Я Егора уложу.
Я кивнула. Она ушла в детскую, и это тоже было любовью — подростковой, угловатой, бессловесной, но такой настоящей, что больно.
Ян топтался у двери.
— Я, наверное, пойду.
Я устало посмотрела на него.
— Иди. И напиши, когда доберёшься.
Он вскинул голову. Удивился. Какой же ты, господи, ещё мальчик, даже когда уже мужик.
— Напишу, — сказал он тихо.
И ушёл. Когда дверь за ним закрылась, я наконец позволила себе сделать то, чего не делала весь этот день. Заплакать.
Тихо.
Глупо.
Устало.
Максим сел рядом на корточки. Ничего не говорил. Просто был. И я опять подумала, как же это редкое счастье — мужчина, который не лезет с утешениями туда, где достаточно его самого.
Глава 26
Глава 26
Глава 26
Максим остался. Не потому что я попросила. И не потому что он как-то специально это обставил. Просто, когда я выплакалась, умылась и попыталась сделать вид, что снова функционирую как полноценный человек, он посмотрел на меня и сказал:
— Я никуда не поеду, пока ты не уснёшь.
И всё. Никаких красивых оборотов. Никакой фальшивой галантности. Просто факт. И, честно говоря, спорить с этим у меня не было ни сил, ни желания.
Вика уложила Егора, сама вышла с таким лицом, будто у неё за плечами не школа и не подростковый возраст, а три брака и две ипотеки, сказала:
— Он уснул. Но если ночью проснётся, я к нему зайду. — И ушла к себе.
В квартире стало тихо. Той особой, глубокой вечерней тишиной, в которой слышно, как живёт дом: холодильник урчит, батарея щёлкает, где-то за стеной кто-то кашляет, а ты сидишь на кухне с мужчиной, который вдруг стал для тебя важнее, чем было разумно.
Я заварила чай. Руки уже не тряслись. Но внутри всё ещё было мягкое, обожжённое, уставшее. Максим сидел напротив и смотрел так, будто видит не мои опухшие глаза и не следы сегодняшней катастрофы, а меня целиком. И это было… почти страшно.
— Прости за всё это, — сказала я. — За сына, за крик, за то, что ты вообще в это вляпался.
Он медленно покачал головой.
— Не извиняйся за свою жизнь.
— Но это же…
— Жизнь, Алина. Не упаковка с сюрпризом. В ней бывает сложно. Громко. Страшно. И дети не обязаны быть удобными, чтобы их любили.
Я усмехнулась.
— Ты очень правильно говоришь. Это подозрительно.
— Я просто старше, чем кажусь.
— Сколько тебе, кстати?
— Сорок три.
— А выглядишь на «опасно, но можно».
Он рассмеялся. Господи. Как же мне нравился его смех. Негромкий, низкий, настоящий. Не тот, которым мужчины стараются понравиться. А тот, который у них вырывается.
— А тебе, — сказал он, — сорок и ты выглядишь на женщину, из-за которой можно очень сильно всё усложнить себе добровольно.
Я опустила глаза в чашку. Вот ведь умеет. Никакой пошлости. Никакого мёда. А у меня от этих слов всё внутри опять становится рыхлым, как снег под первым
